— Во, братцы, исторический «язык», — весело сказал Пролеткин. 
 Ромашкин подумал: «Может, его Колокольцев ловил? Он же был „охотником“ в ту 
войну. Но мало ли тогда было „языков“ и разведчиков! У старика надо бы узнать 
что-нибудь более полезное». 
 — Скажите, нет ли в замок подземных ходов? Каких-нибудь каналов, речек под 
стенами? 
 — О, найн! Найн! Дер Кенигсен-палас есть отшен крепкий, отшен крепкий оборона.
 — Немец помолчал. Потом, окинув солдат посветлевшим взглядом, сказал, тыча 
желтым скрюченным пальцем в сторону красных стен: — В это дверь… 
 — Ворота, — подсказал Саша. 
 — О, я! Данке шен. В это ворота ехал генералиссимо Суво-роф — он бил 
генерал-губернатор Остен Пруссия.
 Увидев, какое впечатление произвели его слова, еще более радушно сообщил: 
 — Это ворота ходил Наполеон Бонапарт нах Москау! 
 — А назад пробежал мимо этих ворот, — вставил неугомонный Саша. 
 Разведчики засмеялись, а старик, не понимая причины смеха, настаивал: 
 — Нет мимо — прямо здесь марширен! 
 Поскольку старик больше не сообщал никаких исторических сведений, Ромашкин 
спросил: 
 — Кто выехал из этих ворот двадцать второго июня сорок первого года? 
 Старик обреченно покачал головой: 
 — О, майн готт! Это нельзя было делать. Правильно сказаль мудри канцлер 
Бисмарк — нельзя делать война с Россия. Тот день отсюда ехал ин машинен 
фельдмаршал Риттер фон Лееб. 
 — Данке шен, — поблагодарил Ромашкин, давая понять, что у них больше нет 
времени для разговора. 
 Старик ушел, качая головой и тихо бормоча: ''Майн готт, майн готт". 
 Над разведчиками волна за волной прошли самолеты и сбросили бомбы на замок. 
Вздрогнула и затряслась земля. Красная кирпичная пыль и черный дым поднялись 
выше зубчатых башен. Взвод самоходных пушек бил в одно и то же место, чтобы 
сделать проломы. Но стены были четырехметровой толщины, а попасть «снарядом в 
снаряд» было не так-то просто. 
 Через несколько часов весь замок, как больной оспой, был изрыт глубокими 
кавернами. Стены и несколько башен обвалились внутрь двора, над которым 
клубился дым и взметнулись языки огня. Кто мог уцелеть там после такого 
ужасного обстрела и непрерывной бомбежки? Был дан сигнал атаки, и полки пошли 
на последний штурм. Но замок прусских королей, оказывается, был еще жив. 
Яростный огонь, красные и белые вспышки пулеметов, орудий и фаустов брызгали из 
всех щелей, амбразур и трещин. Площадь покрылась телами бойцов в серых шинелях, 
в выгоревших ватниках, в полушубках, в плащ-палатках и грязных, когда-то белых 
маскировочных костюмах. Эти бойцы не дожили до конца войны всего несколько дней.
 
 Первый штурм замка был отбит. 
 Бомбардировка и артиллерийский обстрел возобновились. А к вечеру Ромашкин уже 
ходил внутри замка. Солдаты, взявшие его, сидели здесь же во дворе, заваленном 
обломками стен, черпали ложками из котелков борщ и кашу, запивали еду винами, 
извлеченными из погребов, дымили трофейными сигаретами. 
 День девятого апреля уходил в историю. Последние выстрелы слышались со стороны 
кенигсбергского зоопарка. Оттуда шли колонны пленных в обвисшей грязной форме, 
с мрачными лицами, испачканными сажей. 
 Пленные боязливо уступали дорогу, когда им навстречу попадались измученные 
группы людей в полосатой одежде узников. Это были освобожденные из лагерей, 
тюрем, подземных заводов — поляки, французы, голландцы, англичане, югославы, 
румыны, греки, итальянцы. Они шли весело, поднимали вверх сжатые кулаки, 
кричали нашим бойцам: 
 — Рот фронт! 
 — Спасибо! 
 Чернявый, со впалыми щеками француз в полосатой робе, но уже в берете, вышел 
вперед и, блестя счастливыми глазами, обратился к Ромашкину, протягивая 
какую-то бумагу: — Тоува-рищ, передайте это для ваше командование, для ваше 
правительство! 
 И ушел, приветливо махая рукой. 
 Ромашкин прочитал: 
 "Господин премьер-министр, господа советские генералы, товарищи советские 
солдаты. Мы, французы, узники фашистов, выражаем вам в наш самый счастливый 
день очень большую благодарность за возвращенную нам свободу и жизнь. Мы 
никогда не забудем вас, дорогие друзья. Будь проклят фашизм! 
 Да здравствует Красная Армия! 
 Да здравствует СССР! 
 Да здравствует Франция!"
 Ромашкин отдал эту бумагу подполковнику Линтвареву. 
 — Это очень ценный документ, — сказал замполит. — Его надо послать в газету. 
 Сверхмощная неприступная крепость Кенигсберг была взята Красной Армией в 
течение трех дней. 
 Впервые за всю войну не нужно было спешить, перегруппировываться и 
отправляться на какой-то другой участок. Бои в Восточной Пруссии почти всюду 
закончились. Только на Земландском полуострове, на берегах залива Фришес-Хафф, 
добивали сбившиеся туда остатки прусской группировки. Но там было достаточно 
наших войск, и части, взявшие Кенигсберг, остались вроде бы без дела.