старший лейтенант? Я там все знаю. 
 — Давай, дуй, раз ты такой прыткий, — усмехнулся Голощапов, поглядывая на 
командира: что он скажет? 
 Ромашкин хорошо знал старого ворчуна. Потакать ему нельзя, а в разговор 
втянешься — тоже ничего хорошего не жди. Поэтому Василий молчал, разглядывая в 
бинокль опустевшие грузовики. Голощапов, ворча, поплелся за Хамидуллиным. 
 Через полчаса фашисты пошли в атаку. Сзади, из Инстербургского укрепленного 
района, ударили минометы и пушки. Несколько снарядов угодило в реку, вскинув 
фонтаны воды и обломков льда. 
 Разведчики выпустили вражеских солдат из леса, позволив им выйти на чистое 
поле. Немцы, подозревая, что их специально подпускают, шли медленно, с опаской, 
готовые залечь. Команды офицеров подгоняли солдат. Едва атакующие вышли на 
асфальт, как затрещали наши автоматы. Гитлеровцы все, кто уцелел, свалились в 
кювет, убитые остались на дороге. 
 — От так, приймайте прохладитэльну ванну, — сказал Шовкопляс, вспомнив, как 
сам бежал по кювету, заполненному жидким снегом и водой. — Куды? Купайся, фриц! 
Купайся! — приговаривал Шовкопляс, стреляя в тех, кто высовывался из кювета. 
 Через два часа разведчикам было уже не до шуток, их окружало до батальона 
пехоты. Правда, это был не линейный батальон, а фольксштурмовцы, группами 
прибывающие по шоссе на машинах. Но зато артиллеристы и минометчики из 
укрепрайона били точно. Подошли три танка и с того берега начали обстреливать 
окопы разведотряда. Один танк попытался перейти мост, подмял под себя разбитую 
машину, но угодил на мину — грохнул взрыв, и гусеница, звеня, сползла с катков. 
Танкисты начали бить частым огнем по разведчикам, наверное, решили расстрелять 
весь боекомплект, прежде чем уйти из подбитой машины. Танк стоял близко, взрывы 
и выстрелы сливались в такую частую пальбу, словно стреляли не из пушки, а из 
какого-то пулемета, в котором лента начинена снарядами. Больше всех досталось 
от этого разъяренного танка автоматчикам. В это время они отходили к мосту, и 
огонь застал их на открытом месте. Погиб лейтенант Щеголев и с ним почти 
полвзвода. 
 Два других танка подошли вплотную к берегу. Гитлеровцы знали, что у русских 
нет артиллерии, а гранаты через реку не добросишь. Огнем в упор танки принялись 
уничтожать разведчиков. Отпускали по снаряду на человека. Вскрикнул перед 
смертью Кожухарь. Вздыбилась и задымила земля там, где стоял, припав к автомату,
 Севостьянов. 
 «Ну, все, — подумал Ромашкин, — ускользнуть взводу некуда — впереди 
Инстербургская линия, за мостом вражеские танки. Остаться в траншее — гибель, 
танковые пушки пробивают косогор насквозь». Василий взглянул на корреспондента. 
Тот спокойно писал, положив на колени планшетку. «Не понимает обстановки. — 
Ромашкин даже позавидовал ему. — Так легче умирать. И зачем мы взяли его? Жил 
бы хороший человек, работал в газете, не надо было ему связываться с 
разведчиками». 
 И все же Ромашкин не чувствовал предсмертного холода в груди. Верил: и на этот 
раз останется жив. 
 Он не ошибся. Выручил его танкист Угольков. 
 Четыре пушечных выстрела почти залпом грохнули с опушки леса, и оба немецких 
танка окутались дымом. Один сразу же запылал ярким огнем, другой испускал 
ядовито-желтый дым. 
 — Вовремя, братцы! — вздохнул с облегчением Ромашкин. 
 Но вскоре и оттуда, где прежде сидели автоматчики Щеголева, полезли немецкие 
танки. Одновременно группа фашистов перешла реку по льду, неожиданно выскочила 
из-за кустов и кинулась на разведчиков. 
 Стреляя в упор по фашистам, Ромашкин не забывал и о корреспонденте, старался 
прикрыть его огнем. Но тот и сам не растерялся, смешно вытягивая руку, стрелял 
из пистолета, будто в тире, как его учили где-то в тылу. И попадал! Гитлеровцы 
падали перед ним, Ромашкин это видел.
 Нападение отбили, но Василий понимал, что долго не продержаться. Зло крикнул 
на Жука: 
 — Ну, где же батальон, в конце концов? Радист виновато опустил глаза, стал 
вызывать: 
 — "Сердолик", «Сердолик», я — «Репа»… 
 Патроны были на исходе. Ромашкин приказал собрать автоматы и магазины 
перебитых на этом берегу гитлеровцев. 
 — Здорово мы их! — радостно сказал Птицын. 
 По его счастливым глазам Ромашкин понял: Птицын никогда еще не видел врагов в 
бою так близко. Пленных, конечно, встречал, разговаривал с ними, а вот так, 
лицом к лицу, в рукопашной, не приходилось. 
 Вдруг Птицын ойкнул, выронил пистолет и, согнувшись, упал на дно окопа. 
Ромашкин и Пролеткин бросились к нему. Подняли, помогли сесть. 
 — Ну, все. В живот. Это смертельно, — сказал сдавленно Птицын. 
 — Погоди, разберемся, — пытался успокоить Ромашкин, разрезая ножом гимнастерку.
 Он убедился—действительно, пуля вошла чуть выше пупка. «Да, не жилец, — 
горестно подумал Ромашкин. — В расположении своих войск хирурги еще могли бы 
спасти…» 
 Ромашкину было жаль капитана, который и смерть встречал спокойно, с 
достоинством. Настоящим парнем оказался в бою! Даже в рукопашной, где теряются 
опытные вояки, вел себя прекрасно. Как же ему помочь? 
 Птицын печально смотрел на Ромашкина снизу вверх и напоминал святого, какими 
рисуют их на иконах. Он ждал, как приговора, что скажет Ромашкин. И Василий все 
же нашел возможность его выручить даже в таком безвыходном положении.