Перевязав рану, он достал плащ-палатку, расстелил на дне траншеи, велел: 
 — Ложись. 
 Птицын, закусив губы, повалился на бок. Он лежал, скорчась, и тихо стонал. 
 — Бери, Иван, и ты, Шовкопляс, понесем к танкам. Остальные, прикройте нас 
огнем! — приказал Ромашкин. 
 Прячась за сгоревшей на мосту машиной, а потом за подбитым танком, разведчики 
с раненым прошмыгнули к лесу, туда, откуда стреляли танки Уголькова. Он весело 
встретил их, но, увидав окровавленного капитана, воскликнул: 
 — Эх ты! Надо же… 
 — Давай машину с лучшим механиком-водителем, посади туда капитана — и на 
предельной скорости назад, к своим. Капитан ждать не может. Понял?
 — Сделаем, раз надо, — угрюмо сказал танкист. 
 — Ну, будь здоров, капитан, поправляйся. Извини, что так получилось. 
 — Разве вы виноваты, — тихо произнес Птицын. 
 — Лучше бы не ходил с нами. Ну ладно, крепись. А ты, Угольков, правильно понял 
обстановку. Спасибо тебе, выручил нас. Смотри только, чтобы тебя не обошли. 
 — Я круговую оборону организовал, — весело сказал Угольков. 
 — Давай-ка поддержи нас на обратном пути, — попросил Ромашкин. 
 — Есть поддержать, — отозвался ротный. — А ну, хлопцы, взять на прицел фрицев, 
чтобы ни одна падла не посмела в старшого стрелять! 
 Разведчики вернулись к мосту. Танк с закрытыми люками осторожно уходил вдоль 
опушки. 
 Настал вечер, серый, сырой, знобкий. Едкий туман, как дым, пощипывал глаза, 
мешал дышать. Разведчики в траншеях продрогли, шинели отяжелели от влаги, 
сапоги раскисли в жидком месиве. 
 — Ну и зима у них, — скрипел Голощапов, — язви их в душу! Наши морозы не 
нравились, а сами чего организовали? Это же не зима, чистое издевательство над 
военными людьми. 
 Ромашкин ощущал и озноб, и какой-то внутренний жар. «Не заболеть бы. В мирное 
время в такой слякоти давно бы уже все простудились. К тому же без горячей еды, 
без отдыха вторые сутки. Если к ночи батальон не подоспеет, фрицы нас дожмут…» 
 В полку тоже понимали положение разведчиков. То Колокольцев, то Линтварев, то 
сам Караваев по радио подбадривали: 
 — Скоро придем! Держитесь!.. 
 Справа, а потом и слева от разведчиков разгорался большой настоящий бой. 
Должно быть, там соседние дивизии вышли к реке. «Что-то наши сегодня оплошали,
 — думал Ромашкин, — отстают от других. Григория Куржакова, и то нет. Уж не 
ранен ли? Да, ночью нас могут смять…» 
 Гитлеровцы действительно хотели уничтожить разведотряд с наступлением темноты, 
когда русские не смогут вести прицельный огонь. Но и Ромашкин, поняв их 
намерения, подготовил сюрприз. Он перевел танки Уголькова к себе через мост, и, 
едва фашисты полезли, танкисты встретили их огнем из пушек и пулеметов. 
 Поздно ночью избитый, истерзанный батальон подошел наконец к разведчикам. 
 — Где Куржаков? — спросил Ромашкин незнакомого младшего лейтенанта.
 — Комбат ранен. Там такое было! — вяло махнул рукой младший лейтенант и 
побежал за своими солдатами, которые, пригибаясь, шли к дотам Инстербургского 
укрепрайона. 
 Увидев этого незнакомого офицера из своего полка, Василий почувствовал, что у 
него подгибаются ноги. Тело сделалось мягким и непослушным, будто кости стали 
резиновыми. Неодолимая, вязкая усталость, как пуховое одеяло, накрыла Ромашкина 
с головой. Он положил горячий лоб на скрещенные руки привалился к липкой стене 
окопа и стал падать куда-то еще ниже этой траншеи, в какую-то теплую черную яму.
 
 Проспал он недолго. Его растолкал Жмаченко. 
 — Здравствуйте, товарищ старший лейтенант. Примите вот это для бодрости. — Он 
протягивал флягу. 
 Ромашкин, плохо соображая, откуда здесь Жмаченко, взял флягу и начал пить, не 
понимая, что это — вода или водка? Сделав несколько глотков, он почувствовал, 
что задыхается, и совсем проснулся. 
 — Ты откуда здесь? — спросил старшину. 
 — А где же мне быть? Я с первыми солдатами шел. Разве же я вас кину? — любяще, 
по-бабьи ворковал Жмаченко. — Я поперед батальона не раз порывался уйти — не 
пускали! Ну, слава богу, вроде все обошлось, только двух наших убило да 
поранены трое. Автоматчики вон, почитай, все полегли. 
 — Корреспондента доставили? 
 — Того капитана? А що с ним? Раненый? Я не видел его. 
 Жмаченко, разговаривая, подкладывал куски вареного мяса, хлеб, картошку. 
Василий ел, не ощущая вкуса и даже не думая о том, что ест. Рядом стояли 
разведчики, они тоже молча жевали, прихлебывая из фляг. 
 — А чего мы в этой могиле торчим? Идемте в дом, — вдруг сказал Саша Пролеткин. 

 Все полезли наверх из скользкой мокрой ямы, еще недавно казавшейся такой 
спасительной и удобной. 
 — Вас в штаб кличут, товарищ старший лейтенант, — сказал Жмаченко, когда 
подошли к сторожке. 
 — Что же ты молчал? 
 — Так покормить надо было. 
 — Где штаб? 
 — А они вон там в лесу, за мостом. 
 На всякий случай Ромашкин взял с собой Сашу Пролеткина. Шагая по мокрому