политики. Ход войны изменился. Со времени поражения немцев под Сталинградом уже 
ничто не в силах остановить Красную Армию. 10 июля 1943 года американцы 
высаживаются в Сицилии. 25 июля низвергнут дуче. Перспектива 
англоамериканского десанта на Западе представляется все более близкой. В 
Берлине знают — военная победа невозможна. Гиммлер, Шелленберг, Канарис, не 
питающие никаких иллюзий по поводу финального схода, теперь возлагают все свои 
надежды на сепаратный мир с Западом. Если вдуматься в суть этой надежды и этих 
рассуждений, то ясно, что «Большая игра» приобретает в их глазах первостепенное 
значение. Значит, надо ускорить темп. Именно с такой директивой Паннвиц и 
прибывает в Париж.
     Да, надо действовать быстро. Начиная с лета 1943 года сам Мартин Борман — 
правая рука фюрера — вплотную заинтересовался этим делом. Он не только создал 
группу экспертов, готовящих материалы, нужные для «Большой игры», но и 
самолично пишет и редактирует донесения для Москвы. Гитлер тоже проинформирован,
 но, разумеется, ничего не знает об истинных намерениях своих приспешников. 
Одним из главных противников такой стратегии являлся Риббентроп. Враждебность 
министра иностранных дел явно мешает, ибо все дипломатические материалы никак 
не могут миновать его. С тех пор как Борман взял все в свои руки, ситуация 
изменилась, ибо у Бормана достаточно власти, чтобы преодолеть оппозицию фон 
Рундштедта и Риббентропа, вместе взятых. С этого момента «Большую игру» 
начинают называть «операция Медведь». В день моего ареста начальник парижского 
гестапо Бемельбург, увидев меня, воскликнул: «Наконецто мы схватили советского 
медведя!» И вот все эти стратеги перестали остерегаться лап этого дикого зверя, 
полагая, что коли он в клетке, то его нечего бояться. Но они забыли пословицу, 
согласно которой нельзя делить шкуру неубитого медведя.
     И тут заговорил Паннвиц… Сперва он критиковал своих предшественников, 
возглавлявших зондеркоманду. Он заявил мне, что Райзер смотрел на все это с 
позиций ограниченного шпика. Ну а Гиринг, тот, видимо, был чересчур робок и вел 
«Большую игру» в замедленном темпе. Паннвиц объяснял мне — и я слушал его с 
якобы напряженным, а на самом деле наигранным вниманием, — что давно уже 
следует перейти к политическому этапу. Однако рассуждения Паннвица 
свидетельствовали о больших пробелах в его знании специфики разведывательной 
работы. И хотя служба в гестапо научила его тысяче и одному способу 
фальсификации донесений «наверх» и всяким приемам, помогающим выйти сухим из 
воды, он, тем не менее, не реагировал на ворохи лжи, коими изобиловали 
объяснительные записки Гиринга, адресуемые в Берлин.
     Новый шеф зондеркоманды предложил мне переселиться из тюрьмы в Нейи на 
частную виллу, где я мог жить под незаметной для меня ненавязчивой охраной. По 
мнению Паннвица и его начальства, контакт с Москвой при помощи одних только 
радиоволн стал недостаточным, и теперь, на следующем этапе, необходимо 
установить с ней прямые связи. Он задумал весьма престижный план отправки в 
Центр эмиссара, который проинформировал бы Москву о желании довольно 
многочисленной группы германских военных обсудить вопрос о сепаратном мире с 
Советским Союзом. Предполагалось, что этот специальный посланник повезет с 
собой документы, отражающие подобные настроения в офицерских кругах. Но в его 
багаже будут и такие бумаги, из которых видно, что другие представители 
германских вооруженных сил тоже тяготеют к сепаратному миру, но… с Западом.
     Излишне говорить, что вся эта хитроумная стратегия преследовала 
однуединственную цель — взорвать антигитлеровскую коалицию, и в этом смысле 
проявлялось большое упорство. Паннвиц был нацистом чистой воды и уже поэтому 
крайне ограничен. Насквозь пропитанный сознанием своего расового превосходства, 
ни на секунду не забывая, что я еврей, охваченный слепым и тупым презрением ко 
мне, он недооценивал меня как противника. Только при полной безмозглости или 
оболваненности геббельсовской пропагандой можно было допустить, будто бойцы 
«Красного оркестра» готовы хоть одно мгновение шагать вместе с немцами. Борьба, 
в которой мы участвовали, была борьбой не на жизнь, а на смерть, но типы 
наподобие Паннвица не могли этого понять.
     Гиммлер, ознакомившись с планом Паннвица, сказал, что посылать в Москву 
«коммивояжера» слишком рискованно. Как разъяснил мне Паннвиц, он побоялся 
воздействия притягательной силы коммунизма на добропорядочного нациста. В его 
памяти еще был свеж пример берлинской группы «Красного оркестра». То, что люди 
вроде ШульцеБойзена или Арвида Харнака могли стать «советскими агентами», то, 
что мужчины и женщины, отлично чувствующие себя в высшем обществе и свободные 
от финансовых забот, втянулись в антинацистскую борьбу, — все это было 
непостижимо для гестаповских мозгов.
     Но Паннвиц не унывал. Он поведал мне другой вариант. На сей раз речь шла 
уже о прибытии представителя Центра в Париж. Ни секунды не колеблясь, больше 
того, симулируя живейшее одобрение, я ответил ему, что такая идея кажется мне 
вполне осуществимой. Потом Паннвиц поинтересовался мнением Кента по этому 
поводу, который назвал эту затею утопической. Словно качающийся маятник, он 
вновь склонился к предательству, хотел выслужиться перед своим новым патроном и 
окончательно перешел на противоположную сторону баррикады. Маргарет Барча была 
накануне родов, и он ни за что не хотел поставить на карту покой своей семьи. 
Но всетаки в конечном итоге мне удалось одержать верх, растолковать Паннвицу, 
что если он и впредь будет приплетать Кента к «Большой игре», то вся эта 
история превратится в фарс.
     Поэтому в Центр было отправлено подробное донесение, в котором говорилось, 
что группа офицеров желает вступить в контакт с Москвой. Одновременно 
предлагалось отрядить своего эмиссара к немцам. Этот план получил достаточно 
далеко идущее развитие, поскольку упомянутая встреча была назначена на бывшей