Заключенные из французской группы «Красного оркестра» находились в 
специальном отделении тюрьмы Френ. При перевозках на головы им надевали 
капюшоны. Было строго запрещено менять место их нахождения внутри тюрьмы. Ни 
тюремная администрация, ни даже другие оккупационные инстанции третьего рейха 
не знали, кто они, эти заключенные. Каждый член зондеркоманды занимался одним 
или несколькими точно определенными арестантами и не имел права интересоваться 
другими. После моего ареста все меры предосторожности в отношении вас были еще 
больше усилены.
     Прибыв в Париж в начале октября, зондеркоманда обосновалась, как я уже 
говорил, на улице де Соссэ, на пятом этаже здания, где до войны размещалась 
штабквартира французской Сюртэ. 26 ноября меня провели на первый этаж, где 
некогда находился финансовый отдел полиции. Здесь Гиринг хотел содержать меня 
«инкогнито». По его указанию для меня, как «особого заключенного», две большие 
комнаты были переоборудованы в своеобразную тюремную камеру. Первую комнату 
разгородили решеткой, в которой была устроена дверца. С одной стороны поставили 
стол и два стула для двух унтерофицеровСС,призванных стеречь меня 
круглосуточно. Другая сторона была отведена для меня, здесь поставили койку, 
стол, два стула. Зарешеченное окно выходило в сад. Входную дверь укрепили 
стальной плитой.
     Через дватри дня в Берлине разработали распорядок и режим моего 
содержания, а также определили обязанности охранников. Это был подлинный шедевр 
чисто немецкого бюрократизма. В частности, охранникам запрещалось обращаться ко 
мне или отвечать на мои вопросы.
     Вскоре после «въезда в новую квартиру» Гиринг представил меня Вилли Бергу, 
которому было специально поручено заниматься мною. Он мог приходить в любой 
момент, разговаривать со мной как ему вздумается и ведал моим питанием, которое 
доставлялось трижды в день из ближайшей военной столовой. Ежедневно он 
сопровождал меня во время прогулки во внутреннем дворе.
     Вилли Берг будет занимать важное место в дальнейшем развитии этой истории… 
Невысокого роста, приземистый, с сильными руками, которыми в случае надобности 
мог в любое время воспользоваться, он с трудом нес бремя своих пятидесяти лет. 
При среднем умственном развитии Берг был словно нарочно приспособлен к вторым 
ролям, которые с рвением исполнял под началом Гиринга. Друг и доверенное лицо 
начальника зондеркоманды, он был единственным, с кем тот делился тайнами и 
своими честолюбивыми замыслами, единственным, посвященным в глубинную суть дел 
этой группы особого назначения и во все вопросы подготовки «Большой игры». 
Профессиональный полицейский, Берг начал свою карьеру еще при кайзере, 
продолжал ее во времена Веймарской республики, с тем чтобы завершить ее на 
службе у Адольфа. Часто на него возлагались деликатные и довольно 
подозрительные миссии. Так, например, он был телохранителем Риббентропа, когда 
тот поехал в Москву подписывать советскогерманский пакт о ненападении.
     В литературе, посвященной «Красному оркестру», порой утверждается, будто 
Берг был двойным агентом и информировал меня обо всех решениях зондеркоманды… 
Это абсолютно неверно, какоето бредовое предположение. Это было бы куда как 
хорошо, но, как говорится, «держи карман шире!».
     Однако достоверно другое: с самого начала моих контактов с Бергом у меня 
возникло предчувствие, что со временем мне удастся воспользоваться его услугами.
 Очень скоро я заметил, что этот заместитель шефа зондеркоманды глубоко 
несчастный и легкоранимый человек. Его личная жизнь не принесла ему ничего, 
кроме горя. Во время войны двое из его детей умерли от дифтерии, третий ребенок 
погиб при бомбардировке, разрушившей его жилище; жена, не в силах выдержать всю 
эту серию тяжких испытаний, пыталась наложить на себя руки и была помещена в 
дом для умалишенных. Так что в чисто моральном плане он был сильно подавленный. 
К концу 1942 года Берг, как, впрочем, и его друг Гиринг, засомневался в 
окончательной победе третьего рейха. Он решил определить для себя такую линию 
поведения, чтобы могли бы открыться две возможности: либо, если конфликт 
завершится в пользу Советского Союза и его союзников, он сможет доказать, что 
обращался со мной почеловечески и тем самым в ходе «Большой игры» облегчал мою 
задачу, либо, если третий рейх одержит верх, он выставит себя как героя борьбы 
против «коммунистической подрывной деятельности». Вилли Берг, недавно 
вступивший в нацистскую партию, хотя и пользовался официальной гитлеровской 
фразеологией, все же очень скептически относился к политике, проводимой фюрером.
 В числе «доверительных» идеологических высказываний, которые я от него слышал, 
могу выделить следующее: «Во времена кайзера я был полицейским, — сказал он мне 
однажды. — Я был полицейским Веймарской республики, теперь я шпик Гитлера, 
завтра я с тем же успехом мог бы стать слугой режима Тельмана…»
     С первых же дней под предлогом пополнения моих знаний немецкого языка я 
просил Вилли Берга передать начальству мое желание иметь словарь, бумагу, 
карандаш и получать газеты. Разрешение на все это было дано. И тогда я вдруг 
загорелся надеждой — не стану отрицать, на первый взгляд довольно абсурдной — 
какимто образом отправить донесение Центру. При этом у меня не было ни 
малейшего представления, как и когда это будет возможно. Но в тот момент меня в 
высшей степени ободряло, что под рукой у меня всетаки есть те несколько 
предметов, о которых только может мечтать заключенный, то есть письменные 
принадлежности. А еще я знал, что мне, быть может, какимто образом удастся 
вновь связаться с внешним миром.
     Было ясно, что я не смогу написать и пару слов, если бдительность моих 
церберов не ослабнет. Охрана сменялась дважды в сутки — в семь и в девятнадцать 
часов. Всякий раз появлялись новые физиономии… Инструкция о моем содержании 
производила такое неизгладимое впечатление на дежурных унтерофицеров СС, что,