ознакомившись с ней, они часами ни на секунду не спускали с меня глаз… Для 
достижения своей цели мне нужно было добиться, чтобы меня охраняли одни и те же 
стражники. Тогда я мог бы попытаться завязать с ними какието контакты.
     Я решил поговорить об этом с Гирингом…
     — Признайтесь, — сказал я ему, — что вы только усилили риск разглашения 
факта моего ареста и заключения. Скоро это перестанет быть секретом. В течение 
пятнадцати суток в моей камере сменилось более пятидесяти надзирателей. Если 
хотя бы один из них болтун — причем это весьма оптимистическая пропорция, — то 
все узнают, что на улице де Соссэ есть этакий «особый заключенный»!
     Мое нарочито ироническое замечание произвело впечатление на шефа 
зондеркоманды. Начиная с этого дня численность охраны сократилась до шести 
человек.
     Мои отношения с Бергом становились все более «сердечными». Малопомалу во 
время ежедневных прогулок, благоприятствующих сближению, он подбрасывал мне 
какието крохи информации, которые, словно камушки мозаики, постепенно 
складывались в довольно точную картину того, что представляет собой 
зондеркоманда, и давали общее представление о ее планах. Неясное понемногу 
прояснялось. Берг доходил до того, что посвящал меня в дела высших полицейских 
кругов Берлина.
     Он любил ошеломлять собеседника неожиданными заявлениями… Однажды Берг 
сказал без тени иронии:
     — Послушайте, Отто, я надеюсь, что мы скоро добьемся хороших результатов и 
война окончится… Если случайно взвод немецких солдат поведет вас на расстрел, я 
приду пожать вам руку и сказать вам последнее «прости».
     Я ответил ему в том же духе:
     — Если случайно взвод советских солдат поведет вас на расстрел, то и я 
приду — обещаю это вам! — пожать вашу руку и сказать вам последнее «прости».
     Во второй половине декабря в тюрьме Френ несколько заключенных из 
«Красного оркестра» пытались покончить с собой. Из Берлина пришел приказ 
связать арестантам руки за спиной. Мне сделали
     поблажку — связали руки спереди.
     В таких условиях невозможно написать ни единого слова… Я пожаловался Бергу 
на это распоряжение. Он посочувствовал мне, заявил, что знает, насколько трудно 
спать со связанными руками, затем научил, как манипулировать с завязками, чтобы 
высвободить правую руку. В это время стражники, полагая, что я надежно спутан, 
мирно засыпали. Каждую ночь, между двумя и тремя — именно это время казалось 
мне наиболее благоприятным — я писал на маленьких клочках бумаги свое донесение.

     Както я сказал Бергу, что моя лежанка слишком короткая и жесткая. Он 
снова помог мне — распорядился принести в мою камеру новую кровать. Она была из 
железа и снабжена хорошим матрасом. Я заметил, что ее четыре ножки сделаны из 
полых труб: отличный тайник для заключенного!
     Через несколько дней после моего «новоселья» меня посетили три военврача 
войск СС и осмотрели меня с головы до ног… Я немедленно спросил Берга, в чем 
дело?
     — А это для того, чтобы определить состояние вашего здоровья, — ответил он.
 — Ну, например, для выяснения, сможете ли вы выдержать допрос с пристрастием…
     Вероятно, мой физический «статус» произвел на них впечатление: повышенное 
давление, больное сердце — последствия голодовки в Палестине… Но мне хотелось 
узнать побольше.
     — При помощи антропологических измерений, — добавил Берг, — они пришли к 
выводу, что вы не еврей, и Гиринг пришел в восторг…
     С трудом я удержался от хохота. Лишь позже я узнал, каков был ход 
рассуждений Гиринга: он полагал, что отнесение меня к категории «настоящих 
арийцев» облегчит получение согласия Берлина в отношении «Большой игры». Уж 
какое там доверие могут питать высокие берлинские круги, заинтересовавшиеся 
моим делом, к словам какогото жалкого еврея, мыслимо ли хоть какоето 
сотрудничество с представителем «проклятой расы».
     Гиринг нуждался именно в арийце, и его соображения не были лишены юмора. 
Во время одного из наших разговоров я заметил, что родился в еврейской семье и 
подвергся обрезанию тотчас же после рождения.
     Я не мог не удивиться его ответу:
     — Честно говоря, вы меня смешите… Ведь это только доказывает, что 
советская разведывательная служба очень хорошо поработала! В начале войны абвер 
послал в Соединенные Штаты нескольких своих агентов, которым предварительно 
сделали обрезание, понимаете? Ну чтобы облегчить их положение на случай ареста: 
ведь обрезанного еврея довольно трудно принять за нашего шпиона. Но когда их 
забрала американская контрразведка, эта перестраховочная мера была быстро 
разоблачена, ибо экспертыхирурги установили, что операции произведены совсем 
недавно.
     Гиринг был настолько нашпигован всевозможными историями и байками про 
деятельность секретных служб, что мое действительно всамделишное обрезание 
решительно не признавал, считал его недавним, а подлинность его вида объяснял 
какимто особым мастерством русских хирургов, умеющих орудовать скальпелем, как 
никто из их зарубежных коллег по профессии.
     Кроме того, я ему неоднократно повторял, что я еврей. Из этого он заключил,
 что человек, попавший в руки гестапо и называющий себя евреем, не может не 
лгать.
     Наконец Гиринг взялся за расследование. В доме супруги Гроссфогеля, в 
Брюсселе, нашли старый паспорт, которым я пользовался в 1924 году в Палестине и