12 декабря Василия арестовали в кабинете его «невесты».
     Кете Фелькнер, которая после расшифровки радиограмм тоже оказалась под 
угрозой, хорошо знала, какая судьба ей уготована. В декабре она поехала в 
Германию проведать родных. Двадцать пять лет спустя ее дядя рассказал, что 
тогда, в тяжелую годину, она не тешила себя никакими иллюзиями. Ее близкий друг,
 Подсиальдо, был схвачен гестапо и подвергся лютым истязаниям. Как она 
предвидела, дошла очередь и до нее. Ее тоже забрали.
     Что касается Шпрингера, то он умер так же, как Пьер Броссолет…79
     В декабре 1941 года он поселился с женой — Флорой Велертс — в Лионе, о чем 
я уже упомянул. Там он продолжал активную деятельность. Он подружился с 
Балтазаром, бывшим бельгийским министром, и консулом Соединенных Штатов и через 
них нашел новые источники информации. Это был поистине неутомимый борец. Он 
погиб смертью героя, сражаясь с гестаповцами, не выпуская оружия из рук.
     Я разыскал Шпрингера в апреле и посоветовал ему вести себя поосторожней. 
Но он ничего не хотел слушать и попросил у меня шифр, который я ему дал.
     — А какже аппаратура? — спросил я его.
     — У меня есть все, что нужно, мои американские друзья снабдили меня 
передатчиком. Это настоящее маленькое чудо!
     В октябре (когда мы уже знали, что вторжение в Южную зону Франции вопрос 
недель) я возвратился в Лион. И снова настоятельно посоветовал Шпрингеру 
максимальную осторожность. Но на этот раз он прямотаки завелся:
     — Я хорошо понимаю, что Флора (его жена) и я могли бы уехать в Соединенные 
Штаты! Но я от такого варианта отказываюсь, и она тоже! Разве солдаты на 
передовой могут себе позволить отступить перед опасностью? Нет, конечно! Вот и 
мы должны поступать так, как они!.. Я боец переднего края и должен действовать 
до последнего дня, а если они придут, то я уж какнибудь встречу их не с 
пустыми руками!
     Шпрингер перевез свою рацию в небольшую деревню, в семнадцати километрах 
от Лиона. Там он подключил ее к кабелю высокого напряжения, проложенного 
поблизости…
     — Если они придут, — уточнил он, — ладно, пусть! — тогда все здесь взлетит 
на воздух!
     Но осуществить это ему не довелось — не хватило времени.
     Однажды поздним вечером Шпрингер шел на свою лионскую квартиру, которую 
снимал с женой. Супруги договорились о какомто условном знаке в окне, 
указывающем, можно ли ему подняться наверх или нельзя…
     Кругом темно, все огни погашены, значит, следует поостеречься. Но инстинкт 
самосохранения не срабатывает, он поднимается по лестнице, правда держа 
револьвер наготове — всетаки тень беспокойства остается, — вдруг там 
гестаповцы. Ну да черт с ними — он готов пойти на риск. Он открывает дверь. 
Гестаповцы здесь, их много. Они сидят, стоят, жмутся друг к другу, словно 
черные мокрицы. Он стреляет в сбившиеся тела, ранит двоих, пытается проглотить 
капсулу с цианистым калием, которую всегда имеет при себе…
     Ночь он проводит в Лионе под стражей, а днем его перевозят в Париж, в 
тюрьму Френ. Четверо суток пыток. Но хоть осатаней от боли — все равно ничего 
говорить нельзя. А если в полузабытьи? Не дай бог! Шпрингер кончает жизнь 
самоубийством — при переходе через галерею на пятом этаже он внезапно 
перемахивает через перила лестничной клети, срывается а пустоту и разбивается 
насмерть. Было это в день рождества 1942 года.
     Брат и двоюродная сестра Шпрингера Ивонна узнали про обстоятельства его 
смерти лишь после войны, читая «Книгу о храбрости и страхе» полковника Реми. Во 
втором томе этой работы, на 27й странице, можно прочитать: «День рождества 
начался с самоубийства. Доведенный до отчаяния человек прыгнул через перила 
верхней тюремной галереи. До слуха многих заключенных донесся глухой звук удара 
тела о пол…» Здесь все правильно, кроме одного: Шпрингер бросился вниз не от 
отчаяния, но ради того, чтобы любой, даже такой страшной, ценой предотвратить 
дачу показаний под пыткой. Я знал его достаточно хорошо и с уверенностью могу 
свидетельствовать: да, он был так храбр, что мог добровольно пойти на смерть. 
Он встретил гестаповцев с револьвером в руке, он пытался отравиться. И его 
последний поступок в тюрьме Френ вполне соответствует геройскому духу этих 
действительно образцовых борцов, умирающих с оружием в руках. Его труп был 
эксгумирован, опознан и перезахоронен в семейном склепе. Мой друг Шпрингер был 
посмертно удостоен высокой награды бельгийского правительства.
     В том же Лионе, где гестапо возглавлял скандально известный Барби, были 
арестованы Жозеф Кац, брат Гилеля, и мой давнишний друг Шрайбер. Ни тот, ни 
другой не были членами «Красного оркестра». Правда, Жозеф предлагал нам свои 
услуги, но я отказал ему, ибо не хотел, чтобы два брата, выходцы из очень 
близкой мне семьи, одновременно рисковали жизнью.
     Как и многих других моих соратников по подпольной борьбе, Шрайбера я знал 
по Палестине. Пламенный коммунист, но не конформистского толка, он не боялся 
выступать с критическими высказываниями, раздражавшими доктринеров. Ему не 
разрешили поехать сражаться в Испанию, куда он просился добровольцем, под 
предлогом, будто онде недостаточно строго придерживается официальной линии 
партии.
     Одной из первый моих забот в самом начале моего пребывания в Париже летом 
1940 года была попытка разыскать его. Шрайбер был на редкость активным и, как 
говорят, ангажированным человеком, и я понимал, что бездействовать он просто не 
может. Через некоторое время я узнал от его жены, что еще в 1939 году он завел 
магазин по скупке подержанных автомобилей. Это предприятие должно было служить 
ему крышей на случай войны. Московский Центр заинтересовался им и командировал