— Как вам будет угодно.
     Я произнес это таким бодрым и примирительным тоном, что Райзер от 
удивления широко раскрыл рот и словно прирос к стулу.
     Во всяком случае, Берг не обманул меня.
     В машине, увозившей нас к месту «рандеву», назначенного Робинсону, я 
раздумывал, как мне держаться, и решил, что единственный способ принести 
товарищу хоть какуюто пользу состоит в возможно более шумном и демонстративном 
поведении. В самом деле, если немцы покажут меня в наручниках, то они, значит, 
поставили крест на «Большой игре», ибо товарищи, издалека опекающие Гарри, 
наверняка увидят меня и сразу поймут, что я арестован. Но вдруг, когда 
оставалось метров двести до цели, машина остановилась. Бессильный предпринять 
чтолибо, я как бы присутствовал при аресте Гарри76.
     В августе в Бельгии был арестован Франц Шнайдер, и гестапо вновь напало на 
след Робинсона. Его бывшая жена, член берлинской группы, и его сын, солдат 
вермахта, уже сидели в тюрьме77. Почему же гестаповцы так долго медлили с этим 
ударом? Потому что, по их мнению, Гарри руководил группой видных коминтерновцев,
 к числу которых, как они считали, принадлежали Жюль ЮмберДроз, бывший 
секретарь Интернационала молодежи, и Вилли Мюнценберг, бывший руководитель 
Компартии Германии78.
     Но эта «могущественная и тайная группа» существовала только в воображении 
подчиненных Мюллера, которым мерещились заговоры там, где их не было. К этому 
времени ЮмберДроз уже был исключен из компартии. Вилли Мюнценберг в 1938 году 
больше не фигурировал в числе кадровых работников КПГ и Коминтерна. В 1940 году 
правительство Даладье интернировало его и поместило в лагерь для иностранцев в 
Гюрсе. Именно там два интернированных вместе с ним агента Берии получили 
задание ликвидировать его. Оба предложили ему бежать втроем. Обрадованный, он 
согласился. Его нашли повешенным в двухстах метрах от лагеря. Немцы хотели 
переловить всех членов этой призрачной, выдуманной ими организации. Поэтому до 
поры до времени они оставляли Робинсона в режиме так называемой «наблюдаемой 
свободы».
     В итоге намечался большой показательный процесс, на котором Гарри 
отводилась роль «главной звезды». Цель процесса — разоблачить в глазах народов 
«Новой Европы» происки международного большевизма!
     В декабре, убедившись в том, что следы Робинсона не ведут никуда, кроме 
как к нему самому, гестапо решило арестовать его. Мой последний разговор с ним 
состоялся 21 ноября, через два дня после арестов на фирме «Симэкс». Я 
растолковал ему положение нашей группы, и по обоюдному согласию было решено 
прервать все контакты между нами. Во время этой встречи Гарри, не знавший об 
аресте Франца Шнайдера, все же был очень встревожен и не скрывал этого. Он 
также не знал, что за его тайным жилищем в Пасси уже тоже ведется наблюдение.
     Гестапо не оставило без внимания и Максимовича. По случаю его «помолвки» с 
фройляйн ХофманШольтце, секретарши Отто Абетца, гестапо навело в полицейской 
префектуре, где ведется картотека регистрации иностранцев, самую элементарную 
справку.Не предупрежденные заблаговременно, мы узнали об этом с опозданием, но 
на всякий случай попросили наших людей в префектуре изъять карточку Максимовича.
 Однако гестапо уже успело ознакомиться с ней. А в карточке было написано, что 
Максимович настроен просоветски. У него забрали пропуск в отель «Мажестик», где 
находился главный штаб вермахта. Ставший и без того подозрительным, Василий был 
окончательно разоблачен радиограммами, расшифрованными в Берлине аппаратом 
доктора Фаука и не оставлявшими никаких сомнений в источнике этой информации. 
«Невеста» Максимовича съездила в Германию — повидаться со своей семьей. 
Вернувшись, она рассказала нам о разрушениях в немецких городах, вызванных 
бомбардировками союзников. Эти сведения мы передали в Москву. Методом сличения 
многократных пробных пеленгов гестапо сумело установить личность фройляйн 
ХофманШольтце.
     Слежка за Максимовичем началась в октябре. Сотрудники зондеркоманды 
совершенно открыто прибыли в замок Бийерон, где разъяснили Анне, что у них есть 
все доказательства причастности ее самой и ее брата к деятельности шпионской 
сети, борющейся против третьего рейха.
     — Но вы поможете нам, — сказали они ей, — если организуете встречу вашего 
брата с одним представителем Германии. Встреча состоится в свободной зоне. Вам 
мы дадим все гарантии безопасности, ничем не затрудним вас, но помните, что 
речь идет о деле большой политической значимости…
     Анна немедленно сообщила мне о предложении Гиринга. В тот момент эту его 
просьбу о подобной встрече я не мог истолковать иначе, как грубый маневр с 
целью ареста еще одного нашего. Впрочем, в голове мелькнула и другая догадка: 
может, Гиринг задумал, так сказать, заложить основы «будущего сотрудничества» с 
нами…
     Все эти подробности и невольные домыслы указывали на огромную опасность, 
подстерегавшую Василия. Поэтому я предложил ему исчезнуть и объяснил, чем сумею 
ему пособить.
     — Не могу, — ответил он. — Не могу изза моей старой матери и моей второй 
сестры… Что с ними станется без меня?.. Ведь они, несомненно, будут 
репрессированы. Об этом вы подумали?
     И после небольшой паузы:
     — Если меня схватят — покончу с собой!
     — Нет уж, Василий! Напротив, надо прикончить как можно больше этих 
подлецов.
     Но он ни в чем не изменил распорядок своей жизни, продолжал работать 
попрежнему.