— Что это вы вдруг вздумали, дорогой друг! Вы только что вышли из тюрьмы. 
Уж не хотите ли сесть в нее опять?
     — Но тогда я по крайней мере буду знать, за что меня посадили, — 
совершенно серьезно ответил я.
     В 1956 году меня принял заведующий отделом пропаганды Центрального 
Комитета партии, который одновременно был главным редактором теоретического 
партийного журнала.
     — Могу вас заверить, — сказал он, — что Никита Сергеевич прочитал ваши 
четыре меморандума. Но вместе с тем он получил многочисленные письма от лиц 
еврейского происхождения, не разделяющих ваш взгляд на необходимость оживления 
еврейской культурной жизни в области театра, прессы, школьного образования и 
так далее. Евреи в Советском Союзе полностью ассимилировались, и восстановление 
их прежнего положения явилось бы шагом назад. Возможно, что мы развернем 
дискуссию по данному вопросу на страницах партийного журнала. На следующем 
заседании Центрального Комитета будет выработана соответствующая установка.
     Не знаю, проводилась ли такая дискуссия. Знаю лишь то, что антисемитизм 
продолжался…
     Вновь увидеть Польшу, вновь шагать по любимой, родимой земле, приехать в 
НовыТарг — колыбель моих предков! В годы заключения я жил этой надеждой. Сразу 
после освобождения я изъявил желание уехать, но мне ответили, что, мол, следует 
еще подождать (а первых репатриантов отпустили сразу же после войны). Мне же 
добрая весть была сообщена лишь в апреле 1957 года: я получил разрешение 
вернуться на территорию Польши. Я был счастливым человеком.
     Мои контакты с польскими партийными руководителями оказались весьма 
обнадеживающими. Осенью 1956 года в стране по инициативе Гомулки повсеместно 
ощущалась либерализация общественной атмосферы. Говорили о «польском 
Октябрьском переломе». Партийные функционеры, с которыми я встречался, уверяли 
меня в своей доброй воле в смысле сохранения национальной еврейской общины, и 7 
апреля секретарь Центрального Комитета разослал во все партийные инстанции 
циркуляр, в котором говорилось о строгом требовании исключать из партии 
антисемитов, приравнивать их к контрреволюционерам. Партийное руководство 
обязалось всемерно помогать еврейской общине в деле поддержания ее 
существования как национального меньшинства. Одновременно ассимилированным 
евреям было сказано, что им незачем опасаться каких бы то ни было 
дискриминационных мер. Такая политика была мне, естественно, очень по душе.
     И тот факт, что на мемориальной торжественной церемонии по случаю 
годовщины восстания в Варшавском гетто присутствовали партийные функционеры, я 
истолковал как положительный признак этой новой доброй воли. Когда хор Войска 
Польского вместе с хором еврейской общины исполнил гимн еврейских партизан, то 
это совместное музыкальное действо показалось мне чемто большим, чем просто 
символ.
     Потом я поехал в Москву за семьей. Осенью 1957 года все мы уже находились 
в Варшаве. Одна из моих первых поездок была в НовыТарг. Читатель легко поймет, 
с какими сложными чувствами отправился туда.
     НовыТарг изменился. Здесь построили крупнейшую в стране обувную фабрику, 
на которой были заняты тысячи рабочих. Но улочки и переулки моего района 
сохранились, и я встретил нескольких пожилых людей, еще помнивших семейство 
Треппер. Я пошел на кладбище, и там совсем уже старенький могильщик рассказал 
мне про уничтожение евреев. Это было летом 1942 года. На железнодорожную 
станцию прибыл товарный состав, из которого вывалилась свора убийцгестаповцев. 
Казалось, их было несколько сотен. Всех евреев мужского пола согнали на вокзал 
и запихнули в вагоны. Поезд поехал в Освенцим… С полсотни молодых людей 
отправили на какуюто лесопилку, где не хватало рабочей силы. Женщин и детей 
погнали прямо на кладбище…
     — Вот смотрите, — сказал мне старик, — на этом месте нацисты заставили 
свои жертвы самим откопать себе общую могилу, затем перестреляли их из 
пулеметов. Иные, падая в яму, еще были живы — хорошо это помню. Но они быстро 
задохнулись под падавшими на них новыми и новыми трупами…
     Могильщик точно назвал мне членов моей семьи, отправленных в Освенцим, и 
тех, что нашли смерть в общей могиле.
     По окончании войны небольшое число евреев, чудом уцелевших во время этой 
бойни, вернулось в НовыТарг. Их приканчивали банды, выступившие против нового 
польского режима и, в частности, совершавшие еврейские погромы.
     Несколько недель я оставался под страшным впечатлением от рассказа старого 
могильщика, но вернувшись из поездки в родной городок, я преисполнился еще 
большей решимостью посвятить свое время и свою дальнейшую деятельность 
небольшой еврейской общине Польши.
     Я стал руководителем «Идиш бух» — единственного еврейского издательства во 
всех социалистических странах. Позже меня избрали председателем 
социальнокультурного союза польских евреев. Наша деятельность была 
разнообразна. Мы издавали ежедневную газету и литературный еженедельник, по 
нашей инициативе возник еврейский государственны? театр и институт истории. В 
тридцати девяти городах появились молодежные клубы и союзы потребительской 
кооперацни.
     Из двадцати пяти — тридцати тысяч евреев, живших тогда в Польше и частично 
полностью ассимилированных, девять тысяч вступили в наш союз. Партия и 
правительство поддерживали нас не только политически и морально, но и в 
финансовом отношении.
     Однако ликвидировать за короткий срок следы былого антисемитизма оказалось 
невозможным… Некто Пьясецкий. до войны возглавлявший одну из самых реакционных