поздоровался со мной и сказал, что по поручению Главного разведывательного 
управления он обязан доставить меня в Центр.
     И вот я снова в кабинете, где в 1937 году меня принимал Берзин…
     Довольно немолодой генерал долго пожимает мне руку, приговаривая: 
«Наконецто! Наконецто!»
     Удивленный его поведением, я не без волнения спрашиваю:
     — Почему же за все эти годы вы не сделали ничего, чтобы защитить меня?
     В ответ он смеется:
     — Да кто же мог бы вас защитить? Мы находились в тех же местах, что и вы. 
Лишь после смерти Сталина удалось убрать клику, повинную в репрессиях, которым 
подвергались наши сотрудники после возвращения в Советский Союз. Считайте годы 
вашего пребывания в тюрьме годами борьбы с врагом. Забудьте прошлое. В свои 
пятьдесят лет вы еще молоды. Мы сделаем все необходимое, чтобы восстановить 
ваше здоровье, и обеспечим вас квартирой в Москве. Мы уже вошли в правительство 
с ходатайством о назначении вам пенсии за ваши заслуги… А выто сами что 
собираетесь делать дальше?
     — То же, что и в 1945 году, то есть вернуться на родину, в Польшу. Моя 
работа в разведывательной службе окончилась в день освобождения Парижа. А то, 
что последовало вслед за этим, было против моей воли.
     После недолгого раздумья генерал отвечает:
     — Но ведь ваши дети выросли в Советском Союзе. Не будет ли разумнее 
остаться в нашей стране, где вы будете в полной мере пользоваться почетом и 
уважением, которых заслуживает такой человек, как вы? Работу по вкусу подыщете 
себе без труда.
     — Нет, я остался польским гражданином. На моей родине в годы войны были 
загублены три миллиона евреев. Мое место в небольшой общине моего народа, 
уцелевшей после такого огромного истребления.
     Генерал желает мне счастья, и я откланиваюсь.
     Это был мой последний контакт с разведывательной службой. С этого дня я 
начал вытеснять из памяти свое прошлое сотрудника советской разведки. Этот 
период моей жизни стал для меня чемто «доисторическим».
     Директор сдержал слово. На несколько недель меня поместили в санаторий, 
несколькими месяцами позже нам дали квартиру, а в 1955 году мне определили 
пенсию «за заслуги перед Советским Союзом». В моей трудовой книжке годы, 
проведенные в тюрьме, были засчитаны в стаж моей работы в разведке.
     Да, то была поистине совершенно особая миссия!
     
8. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВАРШАВУ
     
     На собственном опыте я понял, как трудно завоевать свободу. А в моем 
случае, чтобы жить спокойно, недостаточно обрести ее заново. В годы войны я 
боролся против нацизма. Но, едва пройдя сквозь широко распахнутые ворота тюрем 
сталинского режима, я также понял, что причины, которые побуждали нас к 
активной борьбе и оправдывали приносимые нами многочисленные жертвы, все еще 
продолжают действовать. Несмотря на негодование по поводу нацистского 
варварства, несмотря на широкую информацию о гитлеровских концентрационных 
лагерях и погибших в них миллионах людей, все же всеобщее отречение от 
антисемитизма еще не наступило, причем в Советском Союзе это яснее, чем 
гделибо еще.
     Находясь в заключении, я узнал, каким преследованиям подвергались здесь 
евреи. Мне рассказали, что в 1948 году все члены Антифашистского еврейского 
комитета, кроме Ильи Эренбурга, были арестованы и что всех солдат и офицеров, 
которые в 1948 — 1949 годах сражались за Израиль123, бросили в тюрьму по 
обвинению в измене родине.
     На Лубянке я услышал от одного высокопоставленного лица, что в конце войны 
Сталин созвал в Кремле совещание в узком составе. На нем присутствовали Берия, 
Маленков, Щербаков, начальник Главного политуправления Вооруженных Сил и другие.
 На этом совещании строго доверительно Сталин сам изложил проблему: как в 
послевоенной обстановке сократить число евреев в государственных учреждениях? 
Как предотвратить возвращение тысяч евреев, эвакуированных во время войны в 
Сибирь, в их родные места на Украине и в Белоруссии, где население якобы плохо 
примет их? Щербаков спросил Сталина: «Касаются ли эти ограничительные меры 
также и армии?» Диктатор ответил: «Прежде всего армии».
     Кроме того, в тюрьме я узнал, что всем партийным работникам разослан 
совершенно секретный циркуляр, требующий от них применять на практике эти новые 
директивы. 12 августа 1952 года были казнены двадцать пять еврейских писателей 
и других представителей еврейской интеллигенции124, а в последние месяцы жизни 
Сталина началось крымское дело. Старые и заслуженные коммунистыевреи, 
предложившие организовать в Крымской области еврейскую национальную коммуну, 
были арестованы и обвинены в намерении отделить Крым от Советского Союза. После 
смерти Сталина положение евреев фактически не изменилось.
     В начале 1955 года я решил обратиться к Хрущеву с памятной запиской на эту 
тему. Я писал, что сохранение такого положения дел после смерти Сталина и 
смещения Берии ненормально. Не получив ответа, я написал вторую, а затем и 
третью и четвертую памятные записки в таком же духе. Не без горечи я вынужден 
был убедиться, что ряд старых коммунистовевреев не пожелали поддержать меня в 
этом смысле.
     Бывший руководитель еврейской секции, а затем профессор истории в 
коминтерновском университете, где я учился, прочитав мою памятную записку, 
громко расхохотался: