ясно, что возвращение в родной дом будет не из легких…
     Я свободен, но мне никогда не приходило в голову, что даже свободу, даже 
когда она уже есть, и то приходится с трудом завоевывать.
     Справившись с внутренним волнением, говорю:
     — Я друг вашего отца, пришел передать от него привет… Он пристально 
смотрит на меня и отрицательно качает головой:
     — Ошибаетесь! У нас нет отца, он умер во время войны. Мои ноги 
подкашиваются. Ценой какогото неимоверного, сверхчеловеческого усилия 
удерживаюсь в вертикальном положении.
     — А где твой старший брат? Дома?
     — Нет, в Москве. Вечером будет.
     — А твоя мама?
     — Она в отъезде.
     На меня обрушивается усталость, огромная, многопудовая усталость. Мой сын 
принимает меня как назойливого чужака.
     — Я еле держусь на ногах, — говорю я. — Можно мне немного отдохнуть?
     — Если хотите, прилягте на кровать в соседней комнате. Эдгар приносит мне 
чашку кофе и исчезает. Я в полном, жутком и беспредельном отчаянии.Я, 
выдержавший столько испытаний, никогда не терявший надежды, вдруг упал духом. 
Неведомый по силе стресс выворачивает меня наизнанку, по щекам текут слезы. Я 
чужой для самых близких мне людей. Эта горькая мысль разрывает сердце, и в 
груди такая острая, такая колющая боль! Несколько часов я плачу, как ребенок. 
Время от времени пытаюсь успокоиться, взываю к собственному разуму, цепляюсь за 
какието надежды. Ничто не помогает. У меня больше ничего нет. Я потерял все…
     Так я и лежу… Вдруг слышу — открывается входная дверь. За стенкой шепот. 
Встаю и толкаю дверь, соединяющую обе комнаты, Мишель, мой старший сын, 
вернулся домой.
     Коекак бормочу:
     — Здравствуй! Узнаешь меня?..
     Он долго вглядывается, силится чтото припомнить. Наконец отвечает:
     — Нет. Извините, не могу вспомнить, чтобы мы когданибудь встречались.
     Значит, и он тоже… Со всей настойчивостью, на какую я способен, говорю 
ему:
     — Попробуй вспомнить свое детство
     — Да, верно… Теперь мне кажется, что я вас гдето видел… Позже Мишель 
скажет мне, что незваный пришелец смутно напомнил ему отца, но всетаки старый 
седой господин болезненного вида лишь очень отдаленно походил на тот образ, 
который он пытался воссоздать в своей памяти. Впрочем, разве моей семье не было 
официально объявлено, что я исчез во время войны?..
     Теперь я стараюсь собрать всю свою выдержку, стараюсь быть спокойным и 
говорю Мишелю:
     — Я твой отец… Вот уже десять лет как я вернулся в Россию и в течение этих 
десяти лет находился в тюрьме… Только что меня освободили и доставили сюда к 
вам… Может, у тебя есть ко мне вопросы?
     — Только один, — ответил он. — Скажите, за что вас осудили. У нас невинных 
людей не сажают за решетку на десять лет…
     Невольно я опустился на стул. Кажется, я был очень бледен. Я достал 
документ и протянул его сыну. Это было решение Верховного суда Советского Союза 
о том, что все выдвинутые против меня обвинения необоснованны и что я 
реабилитирован.
     Мишель прочитал текст и молчит. На его лице появилось совершенно иное 
выражение.
     — Думаю, сейчас можно обняться, — говорю я. Он подходит ко мне, и я 
заключаю его в свои объятия. Наконецто!
     Меня пронизывает сладостное, необычайно светлое чувство радости, и я 
быстро спрашиваю:
     — Где мама?
     — Два дня назад уехала в Грузию. Она фотографодиночка.
     Периодически выезжает туда недели на три, чтобы подзаработать. Я пошлю ей 
телеграмму…
     «Отец вернулся. Приезжай немедленно».
     КогдаЛюба получила эту телеграмму, то сначала сочла ее за какуюто 
непонятную провокацию Министерства госбезопасности. Никак не могла поверить в 
мое возвращение. Но не исключая такую возможность на все сто процентов, она 
одолжила деньги на обратный билет. Поезда шли переполненными до отказа. Люба 
показала проводнику телеграмму, тот проникся к ней сочувствием и пустил в 
служебное купе…
     Наконец Люба приехала…
     И вот мы молча, после пятнадцати лет разлуки, смотрим друг другу в глаза, 
и для нас это больше многочасовых бесед. К слезам радости примешиваются чувства 
глубокой печали. Ведь самый факт моей реабилитации никак не может вернуть нам 
утраченные десять лет. Сознание этого только усиливает наше горе.
     И каким же хрупким кажется мне теперь мое вновь найденное счастье. Эти 
мгновения я ощущаю как некий сон, который неумолимая действительность может 
рассеять в один миг…
     «Муж Любы приехал!» — эта весть быстро разносится по всей улице. В 
распространении новости усердствуют любопытные соседи и неизбежные когорты 
осведомителей. Ко мне тянется множество рук, и я объясняю, рассказываю, 
рассказываю…
     Через несколько дней к дому подъехал роскошный лимузин. Какойто полковник