министерства решило провести доследование. Мы знаем, что вы невиновны…
     Всю камеру охватывает необычайное возбуждение, когда я сообщаю об этом. 
Каждый — и по праву — загорается новой надеждой. Несколько дней спустя сидящего 
вместе со мной генерала тоже вызывают к следователю, который также сообщает ему 
о предстоящем пересмотре его дела…
     Между тем полным ходом идут «чистки». Их проводит Серов, новый министр 
госбезопасности, близкий к Хрущеву.
     После ареста Берии (26 июня) взят под стражу Абакумов — любитель галстуков 
кричащих расцветок. Арестовывают также и Рюмина — «изобретателя» так 
называемого «заговора белых халатов».
     В декабре 1953 года за мое дело берется новый следователь. Теперь допросы 
ведутся уже не ночью, а, так сказать, среди бела дня, и это более чем 
символичная подробность! Полностью изменился лексикон. Следователь, подробно 
знающий всю историю «Красного оркестра», говорит уже не «про агентов сети», но 
о «героях борьбы с нацизмом»…
     В январе пересмотр моего дела закончен. Следователь информирует меня, что 
направил свои выводы в Верховный военный трибунал Советского Союза и что в 
скором времени я буду освобожден.
     В феврале, вместе с другими заключенными, чьи дела были пересмотрены, меня 
перевели в больницу Бутырской тюрьмы. В течение нескольких недель врачи 
старались восстановить наше здоровье, подорванное годами заключения и лишений. 
Когда мы вернулись назад в тюрьму, наши камеры напоминали номера гостиницы: 
обильное питание, книги, газеты, а надзирателей будто подменили — они услужливы,
 как лучшие официанты в кафе… Времена изменились!
     23 февраля 1954 года меня вызвали в министерство, где какойто генерал 
поздравил меня с пятидесятилетием и праздником Красной Армии. Через три месяца, 
23 мая, новый вызов в министерство. Меня принимают в атмосфере большой 
торжественности. Офицер оглашает решение Верховного военного трибунала: я 
полностью реабилитирован, все обвинения, выдвинутые против меня в прошлом, 
объявлены лишенными всякого основания.
     Я с трудом вникаю в смысл этих слов. Они означают, что я могу уйти отсюда, 
вновь быть свободным, увидеть жену и детей. И вдруг словно чьято рука сжала 
мне сердце и, заикаясь, я спрашиваю:
     — А моя семья?.. Что с ней сталось?..
     — Не беспокойтесь. Один из наших сотрудников доставит вас домой.Вас уже 
ожидают в бюро информации, чтобы вместе с вами урегулировать все вопросы 
материального порядка. В награду за ваши огромные заслуги перед Советским 
Союзом вы и ваша семья будете жить вполне достойно.
     Мне вручают документ о моем освобождении. Я подписываю протокол, смотрю на 
старого генерала и спрашиваю:
     — Надо подписать еще чтонибудь?
     Я знал, что освобождаемый обычно подписывает документ, обязывающий его 
хранить полное молчание обо всем, что происходило с ним в тюрьме.
     Генерал краснеет до ушей.
     — Нет, больше ничего! Вы имеете право, вы даже обязаны рассказывать обо 
всем, что вы пережили в эти печальные годы. Мы больше не боимся правды. Она нам 
нужна, необходима, как кислород…
     Но эта кампания типа «пусть расцветают сто цветов» длилась недолго, и 
освобожденным вновь было предписано молчание. Но в том мае 1954 года я был 
счастлив услышать эти слова, всегда определявшие линию моего поведения в жизни. 
Они прозвучали довольно поздно, эти чудесные тирады, призывавшие к правде, 
только к правде и ко всей правде, но если твое царство построено на лжи и 
фальши, то путь к правде отыскать нелегко…
     Итак, с этим покончено! В сопровождении полковника я покидаю тюрьму, порог 
которой переступил впервые девять лет и семь месяцев назад.
     Как странно это первое соприкосновение с ярким дневным светом. Я чувствую 
себя так, словно выпил маленько. Мне трудно ходить. Мой взор затуманен, мне 
трудно воспринимать такое огромное пространство, не огороженное решеткой.
     Мы садимся в машину, которая сразу же трогается. Я одержим 
однойединственной мыслью, от которой прямотаки дыхание перехватывает: в каком 
состоянии я увижу своих? Узнают ли меня мои дети? А Люба? Известили ли их о 
моем освобождении?
     Мы едем довольно долго. Вот и Бабушкино, расположенное примерно в 
двенадцати километрах от центра Москвы. Останавливаемся на Напрудной улице 
перед домом 22.
     — Приехали, — обыденным голосом произносит полковник. Я выхожу, машина 
разворачивается и уезжает. С минуту стою неподвижно — надо глотнуть воздуха, 
страшно волнуюсь. Пытаюсь посмотреть на себя самого со стороны. С узелком в 
руке, в брюках и пуловере, подаренных мне товарищами по заключению, я похож на 
настоящего бродягу. Костюм, который я носил со времени моего ареста, постепенно 
обтрепался, превратился в лохмотья. От той поры осталось только старое пальто, 
очень выручавшее меня в зимние ночи… Вхожу в дом № 22, спрашиваю у какогото 
жильца, где проживает семья ТрепперБройде.
     Тот недоверчиво оглядел меня с головы до ног и полураздраженным, 
полувраждебным тоном бросил:
     — На заднем дворе, в бараке…
     В бараке… Значит, ничего лучше барака для них не нашлось… Обхожу дом и 
оказываюсь перед деревянной хибарой. Один ее вид — воплощение большой бедности 
и нужды… Вот и входная дверь. Стучусь. Мне открывает молодой человек — мой сын 
Эдгар. Он не узнает меня, както подозрительно смотрит, и мне сразу становится