Высоко вверху — маленький люк, сквозь него в помещение проникает немного 
воздуха. Какая тишина! Я ее слышу, эту тишину! Абсолютная, глубокая, гнетущая, 
прямотаки мучительная тишина. Я прибыл посреди ночи. В других тюрьмах шум не 
прекращается с вечера до утра. А здесь наоборот — царство тишины. Ослепленный 
светом, горящим всю ночь напролет, я пытаюсь уснуть и тщетно пытаюсь уловить 
хоть какиенибудь звуки или шумы, способные хоть слегка возмутить этот океан 
спокойствия.
     Просыпаюсь в испуге. Ктото чтото шепчет мне на ухо. Надзиратель требует, 
чтобы я встал. А я и не слышал, как он вошел. Это понятно: он обут в войлочные 
тапочки, а дверь отворилась совершенно бесшумно.
     Уже утро. Время тут проходит незаметно, тогда как в других тюрьмах почти 
непрерывно раздающиеся звуки и шумы придают времени какойто особенный, 
своеобразный ритм.
     Дни, недели проплывают в мертвой тишине. Уж и не знаю — день теперь или 
ночь. Ощущение времени утрачено. Никто не требует меня, никто со мной не 
говорит. Через кормушку мне протягивают еду — без единого слова, бесшумно. Моя 
камера подобна могиле, и постепенно я начинаю думать, что погребен заживо. 
Порой какойто нечеловеческий, отчаянный рев разрывает тишину, проникает через 
звуконепроницаемые стены и заставляет меня вздрагивать от испуга. Гдето рядом, 
в нескольких метрах от тебя, какойто заключенный уже дошел до ручки, рехнулся. 
Он кричит, как безумный, ибо чует смерть, крадущуюся вокруг «места его 
захоронения», он кричит, чтобы по крайней мере услышать звук какогото голоса, 
пусть даже собственного. Как же сопротивляться этому удушающему нас страху? С 
утра до вечера нам нечем заняться, разве что ходить от стенки к стенке, три 
шага туда, три обратно. И требуется прямотаки чудовищное стремление выжить, 
чтобы избавиться от этого смертельного невроза. И все же после года, 
проведенного в Лефортово, этот, я бы сказал, тотальный покой странным образом 
представляется мне чемто целительным. Спать! Можно спать сколько угодно, спать,
 не опасаясь внезапных побудок или неожиданных допросов. Я понемногу привыкаю 
жить со своими мыслями, не имея никаких собеседников, кроме моих вопросов, моих 
опасений и моего разума. Эти постоянно присутствующие при мне партнеры 
успокаивают меня, я выстою. И вдруг, вопреки всем ожиданиям, меня забирают и 
отводят в комнату, где находятся следователь и двое гражданских. Это 
специалисты, коим поручают исследовать состояние живого трупа.
     Офицер обращается ко мне:
     — Скажите, как вы себя чувствуете?
     — Благодарю, очень хорошо, я очень доволен.
     Мой ответ, кажется, озадачил их:
     — Вы очень довольны? Но что вы делаете весь день в полном одиночестве, 
никого не видя, ничего не читая?
     — Вы про чтение? А я пишу книгу. Они многозначительно переглядываются. 
«Обработка», видимо, всетаки дает свои результаты…
     — Книгу?.. Но как же вы можете писать книгу?
     — Я пишу ее в голове.
     — Можно ли узнать тему?
     — Конечно: она о вас. И о вам подобных. Такова тема моей книги.
     — Значит, вы не требуете перевода в нормальную тюрьму?
     — Это мне совершенно безразлично; я могу остаться и здесь. Меня отводят 
обратно в мой склеп. И вновь я погружаюсь в тишину, время от времени 
прерываемую звериными криками заключенных, доведенных до умопомешательства. И 
мне кажется: достаточно какойто мелочи, чтобы этот рев стал заразительным, как 
у волков. И я ощущаю неодолимую потребность открыть рот, закричать… Проходит 
еще какоето время, но я ни разу не позволяю себе поддаться этому искушению. 
Тогда меня снова приводят к тем же лицам.
     — Итак, как вы чувствуете себя после двухмесячного пребывания здесь?
     Два месяца? Значит, я здесь уже целых два месяца! Два месяца они пытаются 
довести меня до точки! Надеются, что я паду пред ними ниц, стану их просить, 
умолять выпустить меня. Ожидают, что я капитулирую. С уверенностью, 
издевательски посмеиваясь, думают, будто время работает на них, что от 
монотонной смены дней и ночей помутится мой разум, а я сам превращусь в жалкого 
червя, который будет ползать перед ними в пыли. Таков, мол, логический 
результат подобного обращения, неизбежный исход такой строгой изоляции. Ну так 
нет же! Я должен поколебать их оптимизм. Пока что они еще не «сделали» меня, и 
я громко заявляю им:
     — Если вы хотите, чтобы я тут подох, то это будет нескоро, очень нескоро: 
я все еще чувствую себя отлично!
     Они ничего не отвечают. Только поглядывают на дурня, который вносит 
путаницу в их систему. По представлениям бюрократа из НКВД, человек, 
заключенный в тюрьму, рассчитанную на сведение с ума, обязан сойти с ума. 
Логично, неоспоримо! Но доконать можно лишь тех, у кого нет больше сил или воли 
бороться. А покуда я чувствую в себе эту волю, я буду бороться.
     Через несколько дней меня опять доставили обратно на Лубянку, и мне 
показалось, что самое трудное уже позади. Допросы прекратились, меня оставили в 
покое. Лишь однажды мне вновь оказали честь быть «приглашенным» в наркомат. В 
длинном коридоре, по которому я шел, висел плакат, который в этой обстановке 
показался мне не лишенным юмора: он извещал, что в офицерском клубе состоится 
вечер отдыха с участием ленинградского артиста Райкина. Девиз вечера гласил: 
«Приходите на дружеское собеседование».
     Когда я вошел в кабинет генерала Абакумова, который после нашей последней 
встречи стал министром государственной безопасности, я все еще смеялся по