поводу этого приглашения на вечер отдыха.
     Абакумов, которого и на сей раз украшал великолепнейший галстук, спросил 
меня:
     — Почему вы так довольны?
     — Заключенному в некоторой степени смешно, когда он видит плакат, 
приглашающий на «дружеское собеседование»! Вы приучили заключенных к дискуссиям 
совершенно иного характера.
     На это мое замечание он не ответил, но задал новый вопрос:
     — Скажите, почему в вашей разведывательной сети так много евреев?
     — В ней, товарищ генерал, находились борцы, представляющие тринадцать 
национальностей; для евреев не требовалось особое разрешение, и они не были 
ограничены процентной нормой. Единственным мерилом при отборе людей была их 
решимость бороться с нацизмом до последнего. Бельгийцы, французы, русские, 
украинцы, немцы, евреи, испанцы, голландцы, швейцарцы, скандинавы побратски 
работали сообща. У меня было полное доверие к моим еврейским друзьям, которые 
мне были знакомы давнымдавно. Я знал — они никогда не станут предателями. 
Евреи, товарищ генерал, ведут двойную борьбу: против нацизма, а также против 
истребления своего народа. Даже предательство не могло стать для них выходом из 
положения, каким оно стало для какогонибудь Ефремова или Сукулова, которые 
ценой измены пытались спасти свою жизнь.
     Абакумов уклонился от этой темы, но снова заговорил о том, чего коснулся 
еще во время нашей первой встречи:
     — Есть, знаете ли, только две возможности отблагодарить агентаразведчика: 
либо увешать его грудь орденами, либо сделать его на голову короче…
     В голосе Абакумова послышалось некоторое сожаление, когда он продолжил:
     — Если бы вы не сотрудничали с этой контрреволюционной кликой Тухачевского 
— Берзина, то были бы сегодня высокоуважаемым человеком, но вы повели себя так, 
что сегодня годны только для тюремной камеры… Знаете ли вы, что в данный момент 
вас разыскивают американская и канадская секретные службы? Одна из наших 
разведывательных сетей в Канаде накрылась. В нескольких североамериканских 
газетах напечатаны статьи экспертов, которые увидели в действиях этой сети 
почерк Большого Шефа. Развеселясь и восхищаясь своей шуткой, Абакумов цинично 
добавил:
     — Понимаете ли вы, какой опасности вы подвергались бы, будучи на свободе? 
Здесь же можете ни о чем не беспокоиться, здесь вы в безопасности!
     Прежде чем ответить, я постарался придать своему лицу серьезное выражение 
озабоченного функционера НКВД:
     — Я благодарю вас, господин министр, за вашу заботу о моей безопасности.
     — Не за что, не за что… Ах, я знаю, что дисциплина, которой вы должны 
подчиняться, быть может, не идеальна… К сожалению, мы не располагаем 
возможностями короля Англии, который лично принимает тайных агентов, возводит 
их в сан лордов и дарит им роскошные поместья; мы бедны… Но что у нас есть, так 
это тюрьмы. Эта тюрьма не так уж плоха, вы не находите?
     Движением руки он отпускает меня.
     Я вернулся в свою камеру. Теперь я понял все: дело было отнюдь не в моей 
деятельности в «Красном оркестре». Нет, они не могли мне простить, что Берзин 
выбрал именно меня. Следователь, которому достало мужества отказаться от 
ведения моего дела, сказал мне чистую правду: уже с 1938 года меня считали 
подозрительным.
     
5. УРОКИ ИСТОРИИ
     
     Следствие по моему «делу» закончилось, но я отлично знал, что еще до 
начала допросов меня признали виновным… 19 июня 1947 года «тройка» в составе 
представителя Министерства государственной безопасности, прокурора и судьи 
приговорила меня к пятнадцати годам «строгой изоляции». По решению подручных 
Сталина я, подобно множеству других, оказался и «подозрительным» и «виновным». 
Я обжаловал этот произвольный приговор и несколько позже был вызван к помощнику 
прокурора.
     — Приговор крайне несправедлив, — сказал я, — и вы едва ли удивитесь, 
узнав, что я оспариваю его.
     — В СССР, знаете ли, предатели и шпионы подлежат смертной казни; вас же, 
исходя из государственных интересов, приговорили всего лишь к изоляции.
     — Тогда я должен предположить, что вы не знаете, что я делал во время 
войны.
     — Что ж, подайте заявление прокурору.
     В условиях господства обскурантизма заключенным оставлялась маленькая 
надежда: дважды в месяц они могли в письменном виде представлять свои 
возражения прокурору, министерству. Центральному Комитету, даже самому Сталину. 
Следовательно, я должен был использовать эту возможность. Очень мелким, 
убористым почерком я взялся излагать историю «Красного оркестра» и, по мере 
завершения очередного раздела, частями отсылал рукопись Генеральному прокурору 
СССР. В заброшенных медвежьих углах Сибири, в полумраке подвалов исчезали 
миллионы заключенных, я же безгранично верил в любовь сталинской бюрократии к 
бумаготворчеству. Люди гибли, а папки с бумагами оставались, архивы разбухали, 
и я считал небесполезным тоже оставить в этих архивах какието следы. 9 января 
1952 года «тройка» сократила мне тюремный срок с пятнадцати до десяти лет, но к 
этому известию я отнесся равнодушно. Я понимал, что если не будет смены 
руководства, то все надежды на перемены в моей судьбе останутся иллюзорными: 
после освобождения из заключения меня сошлют в какуюнибудь затерянную