удалились, не задав ни одного вопроса. Вечером, когда я явился на допрос, 
полковник встретил меня со смехом:
     — Значит, вы уже не чувствуете себя заключенным? Вошли в роль судьи?
     — Что вы хотите этим сказать?
     — Не притворяйтесь дурачком… Кто отделал гестаповца — вы или ваш товарищ?
     Я посмотрел ему прямо в глаза:
     — Мы оба! И предупреждаю вас, если мы не будем избавлены от общества этого 
индивида, я не беру на себя ответственность за его безопасность: сегодня 
вечером все могло окончиться куда хуже.
     Вернувшись в камеру, я увидел, что нациста в ней уже нет.
     Несколько позже его место занял бывший капитан Советской Армии. Во время 
войны осколком снаряда ему снесло часть черепа. Он еще страдал от последствий 
этого ранения и только что вышел из психиатрической больницы, в которой провел 
много месяцев.
     На другой день после его прибытия в обед нам принесли суп из капусты. 
Капусты в нем почти не было, лишь какието огрызки, плавающие в неаппетитной 
баланде. Мой новый однокамерник с убитым видом поглядел на эту скудную еду, 
отвел взгляд в сторону, немного помолчал и вдруг выпалил:
     — Ох уж мне эти жиды! Грязные жиды! Вот кто виноват во всех наших бедах!
     Я схватил его за плечо, чуть встряхнул и сказал:
     — Послушай, друг, давайка успокойся и замолчи, ибо — предупреждаю! — 
перед тобой еврей…
     Он сразу успокоился и извинился: мол, болен и не может владеть собой… 
Постепенно я понял, что так оно и есть, и привык к присутствию этого 
полусумасшедшего, который в любую из наших «трапез» проклинал евреев почем зря.
     А затем настала очередь полковника Пронина… Едва он переступил порог 
камеры, как я сразу же узнал его, хотя он заметно изменился. На первых порах 
существования «Красного оркестра» Пронин, работавший в аппарате Центра, должен 
был заниматься решительно всеми проблемами, которые нас касались.
     Он постарел, и по его лицу можно догадаться о пережитых им страданиях. Мы 
обнимаемся, удивляемся встрече в этаком месте.
     — Как? И ты тоже? И ты здесь?!
     — А тыто что здесь делаешь? Этот несколько глуповатый диалог длится 
считанные секунды. Дверь снова открывается, входит офицер, хватает Пронина за 
руку, тащит его и говорит:
     — Произошла ошибка, вы не должны быть в этой камере. Ошибка? Нисколько! 
Наша встреча была организована преднамеренно, чтобы показать нам, что репрессии 
в отношении бывших сотрудников разведывательной службы продолжаются. Та же 
ситуация возникает несколько позже с Клаузеном, бывшим радистом Рихарда Зорге. 
Он прибывает из Владивостока, где долго пролежал в больнице. Сильно отощавший, 
с искаженным и болезненным лицом, согбенный болезнью, он лишь с трудом может 
вытянуться во весь рост. Сломленный морально и «потерявший голову», он не 
понимает, почему после долгих лет, проведенных в японских тюрьмах, сразу же по 
возвращении в Советский Союз он был вновь арестован. Честно говоря, для любого 
здравомыслящего человека, не уловившего логику НКВД, дела такого рода 
действительно непостижимы. От Клаузена я узнал, что Рихард Зорге, которого 
арестовали в 1941 году, был казнен японцами лишь 7 ноября 1944 года. Вот как 
долго он сидел!..
     Потом я делил камеру с человеком, разменявшим седьмой десяток, но еще 
вполне бодрым. Его спокойствие и самообладание производили впечатление. Он был 
последним резидентом советской разведки в Китае. Когда вернулся, его арестовали.
 Он довольно безучастно рассказывал о своей работе, как о чемто безвозвратно 
ушедшем в прошлое. Что касается меня, то я при таких разговорах воздерживался 
от рассказов о моей прежней деятельности. Разве я мог знать, не подсаживает ли 
ко мне в камеру администрация под видом «сожителей» какихнибудь стукачей? Я 
также не знал, был ли в моей камере микрофон. Сколь бы толстыми ни были 
тюремные стены, но и сквозь них иногда проникали тайны. С очень большим 
опозданием до меня дошли обрывки истории Венцеля. Один офицер, арестованный в 
1945 году, рассказывал, что сидел с немецким офицером, ранее находившимся в 
заключении вместе с Венцелем. Таким образом я узнал, что Венцель испытал все 
ужасы жестокого обращения. Сломленный, почти уже совсем обессиленный, он все же 
надеялся, что этому кошмару когданибудь придет конец. Однако ни Кента, ни 
Паннвица я не видел118.
     
4. ДОМ ЖИВЫХ ТРУПОВ
     
     Прощай, Лефортово…
     На этот раз «черный ворон» выехал из Москвы и покатил по дороге, ведущей в 
лес. После нескольких часов мы остановились, перед спрятанным за деревьями 
зданием, вид которого вообще ничем не напоминал тюрьму. Об этом весьма особом 
заведении я уже слышал, заключенные называли его между собой «дачей», но и по 
сей день его настоящее название мне неизвестно. Ко мне подходит надзиратель и 
шепчет на ухо:
     — У нас разговаривают только шепотом!
     Во избежание каких бы то ни было шумов здесь обращено внимание даже на 
самые, казалось бы, незначительные мелочи. Двери не скрипят, тихо 
проворачиваются ключи в замках, в коридорах полная тишина…
     Меня не стали обыскивать, а прямо провели в камеру. Удивительная камера: 
три шага в длину, два в ширину; койка откинута кверху, к стене. Меблировку 
довершает узкая дощечка и табурет. Стены обиты звукопоглощающим материалом.