В момент, когда я выходил из комнаты, полковник добавил:
     — Надеюсь, мы с вами еще встретимся, но уже вне тюрьмы117. Этот разговор 
между мной и полковником НКВД, призванным перехитрить заключенного, долгие 
недели всецело занимал мои мысли. Он был для меня источником утешения, позволял 
мне вновь на чтото надеяться. Я убедился, что даже в царстве лжи и 
фальсификации правда всетаки может победить, и хотя эта победа и временная, но 
она словно излучала какойто свет, проникавший и в мою камеру…
     Между тем НКВД старался стереть все следы моего присутствия на Лубянке. 
Впрочем, я был не единственный, на кого распространялся принцип, так сказать, 
«несуществования» и замалчивания. Моя жена Люба получила официальное письмо из 
разведуправления, в котором ей сообщили, что во время войны я пропал без вести. 
А прийти из своей квартиры к этому «пропавшему без вести» она могла бы за 
какиенибудь двадцать минут! И поскольку, мол, о моей судьбе ничего 
определенного неизвестно (за выражением «пропал без вести» скрывалось множество 
различных вариантов), то моей семье пенсии не полагается. И всетаки подобная 
ситуация предохранила ее от ссылки в Сибирь. Моя жена приобрела жалкую хибару 
на окраине Москвы и поселилась в ней вместе с нашими детьми, и если бы из 
Франции или другой страны приехал ктото из моих друзей, чтобы справиться обо 
мне, то вполне можно было бы доказать, что мои родные на свободе, что они живы 
и здоровы. После возвращения в Польшу в 1957 году я узнал от одного человека из 
числа моих прежних знакомых, что во время его пребывания в Москве ему поручили 
«случайно» встречаться с людьми, обеспокоенными моей судьбой, и успокаивать их.
     «Треппер? Ах, знаете ли, он сейчас за рубежом, с особым заданием, — 
доверительно сообщал он им. — Но, пожалуйста, не говорите об этом никому! 
Однако если желаете повидать его жену и детей…»
     В 1948 году еврейский писатель Исаак Пфеффер был арестован вместе со всеми 
членами Еврейского антифашистского комитета. Вскоре после этого негритянский 
певец Поль Робсон, прибывший из США в Москву, захотел повидаться со своим 
старым другом Пфеффером.
     «Само собой разумеется, вы увидите его, только потерпите недельку, он 
сейчас отдыхает на Черноморском побережье», — сказали ему.
     Целую неделю сотрудники НКВД пичкали Пфеффера едой и медикаментами, чтобы 
«перегриммировать» землистосерый цвет лица заключенного. Затем его одели во 
все новое и привезли в отель к Робсону. В августе 1952 года Пфеффера 
расстреляли…
     В начале 1946 года меня снова переселили в Лефортово. Там я провел почти 
целый год. Новый следователь, майор, начал мое дело с нуля. Зная, что моя 
судьба предопределена, он и не пытался «выуживать» из меня какието 
сенсационные «признания». Зато он стал применять другую тактику — фантазия 
заплечных дел мастеров не знает границ: с ревностным усердием он следил за тем, 
чтобы условия моего содержания были возможно более тяжелыми. Вначале я делил 
камеру с одним русским офицером, объявленным платным шпионом на службе 
Соединенных Штатов, поскольку лагерь для военнопленных, в котором немцы 
продержали его в течение всей войны, был освобожден американскими войсками. 
Семья этого несчастного человека была полностью уничтожена нацистами в его 
родном белорусском селе, но это не вызывало никакого сочувствия, да и вообще не 
учитывалось. Нас обоих «осчастливили» еще одним товарищем по камере. 
«Новенький» представился нам. Его служебная карьера была поистине поучительна: 
в качестве одного из главных уполномоченных гестапо по Белоруссии — какое 
совпадение! — он, в частности, отличился по части истребления населения в 
окрестностях Минска.
     — А угрызения совести вас никогда не мучают? — спросил я, наслушавшись 
воспоминаний этого преступника.
     — Никаких угрызений совести! — ответил он. — Ведь я только выполнял 
приказы начальства. Но, знаете ли, иногда во сне я вижу жуткие сцены, при 
которых присутствовал. Так что не удивляйтесь, если другой раз я вскрикиваю по 
ночам.
     Советский офицер, который слушал эти страшные признания, не проронив ни 
слова, сидел на койке, окончательно расстроенный и мертвеннобледный. По 
вздрагиванию его тела и неподвижности взгляда я понял, что он сдерживается из 
последних сил. Тихо, почти неслышно, он то и дело повторял:
     — Может, онто как раз и убил мою семью!
     Нациста увели на допрос. Через надзирателя мы вызвали дежурного офицера и 
попросили избавить нас от присутствия этого типа. Он смерил нас презрительным 
взглядом и сказал:
     — Вероятно, вы забыли, что вы такая же мразь, как и он! О переводе его в 
другую камеру не может быть и речи.
     И он вышел, резко хлопнув дверью.
     Около часу ночи гестаповец вернулся с допроса, лег на койку и сразу уснул. 
У меня же сна ни в одном глазу. Не спал и офицер, я видел, как он лежит с 
широко раскрытыми глазами. Вдруг нацист начал кричать. Все это было очень 
страшно и невыносимо.
     И вдруг офицер встал, схватил нациста за шкирку и грохнул головой об 
стенку. От удара тот, естественно, проснулся. И прижал ладони к голове, видимо, 
не понимая, что же с ним произошло.
     — Вы нас предупредили, что кричите по ночам, — сказал я, — но мы не знали, 
что вы вдобавок еще и дергаетесь всем телом, кидаетесь в разные стороны. Вот 
только что во сне вы ударились о стенку…
     Эта сцена сопровождалась немалым шумом, и надзиратели ворвались к нам в 
камеру. Все было ясно без слов. Увидев нашего сокамерника, они все поняли и