от моего мужа. Это было его последнее письмо, и там было обручальное кольцо и 
внутри письма справка на голубой бумаге. Конверт с письмом, кольцом и справкой 
подобрал священник. Вы знаете, этот немецкий священник, который находился при 
тюрьме Френ, должен был навещать приговоренных к смерти в их камерах, он должен 
был оставаться там до конца, потомуто он и добрался до кладбища в Банье, чтобы 
взять с собой эту голубую бумажку, на которой написал: «Неизвестный француз, 
расстрелян 12 августа». И только тогда я вынуждена была понять… В определенный 
момент человек должен посмотреть правде в глаза. И всетаки я продолжала 
твердить: невозможно, невозможно, может, тут какаято ошибка, и тогда я вбила 
себе в голову: надо опознать труп. 14 ноября 1944 года я это сделала в Банье. 
Там были похоронены двое неизвестных — одна бельгийка и один француз, которые 
были расстреляны в тот день. И когда открыли гроб… На нем был тот самый костюм, 
который я ему принесла… Это был серый фланелевый костюм. Это был он…»
     Все заключенные члены «Красного оркестра», кроме Сюзанны Спаак и Фернана 
Пориоля, чьим следствием руководил Паннвиц, были отправлены в Германию. Джорджи 
де Винтер перевели из Нейи в тюрьму Френ, где ей удалось войти в контакт с 
Сюзанной Спаак. Потом, 10 августа 1944 года, ее отвезли на Восточный вокзал. На 
перроне она встретила Маргарет Барча и ее двух детей. Паннвиц лично следил за 
отправкой и напомнил Джорджи, что в случае ее побега расплачиваться за это 
будет ее сын, маленький Патрик. Мастер шантажа, Паннвиц оставался до последней 
секунды верен себе…
     Поезд, увозивший Джорджи, сделал первую остановку в Карлсруэ. Райзеру, 
которого, как я уже упоминал выше, назначили начальником гестапо этого города 
(после смещения с должности в Париже), доложили о прибытии Джорджи. Он разыскал 
ее и вместо приветствия повторил угрозы Паннвица…
     В дальнейшем Джорджи перебрасывали то в тюрьму, то в концентрационный 
лагерь. Вслед за Карлсруэ были Лейпциг, Равенсбрюк, Франкфурт, Заксенхаузен — 
таковы этапы ее пути на голгофу.
     Кент тоже попал в отчаянное положение. В какую бы сторону он ни повернулся 
— отовсюду ему грозила гибель, поражение. Если бы я окончательно выпутался из 
сетей гестапо, то, конечно, разоблачил бы его предательство перед Центром. Это 
он знал… Со стороны зондеркоманды, чьим верным загонщиком и послушным 
исполнителем он стал сразу же после моего ареста, он не мог ждать ничего 
хорошего: стоило Паннвицу, как говорится, шевельнуть мизинцем, и Кент был бы 
уничтожен — жестоко и безжалостно. Проржавевшую косу после длительного 
употребления без сожалений выбрасывают на свалку. Кенту приоткрывалась лишь 
самая ограниченная возможность заслужить высшее снисхождение: надо было 
превзойти самого себя, с еще большим усердием выслужиться перед хозяевами, дать 
им окончательное доказательство своего умения наносить запрещенные удары. Его 
последняя «находка» в этом смысле оказалась беспримерной по последствиям, 
которые она повлекла за собой.
     В конце 1940 года Директор попросил меня прощупать некоего Вальдемара 
Озолса — он же Золя, некогда работавшего на советскую разведку. И хотя Центр 
подозревал этого бывшего латышского генерала, сражавшегося в Испании на стороне 
республиканцев, в контактах с вишистскими кругами, он все же хотел выяснить 
возможность сотрудничества с ним. Я ответил Москве, что по наведенным справкам 
дать стопроцентную гарантию надежности этого человека никак нельзя, и 
посоветовал воздержаться от его услуг. Кент был полностью осведомлен об этом 
обмене радиограммами с Центром. Он сам их зашифровывал и расшифровывал109.
     Гиринг заинтересовался Озолсом. Заподозрив шефа зондеркоманды в намерении 
сделать «ход конем», я пытаюсь дать его поискам ложное направление, однако за 
несколько дней до моего побега Паннвиц всетаки наталкивается на след Озолса. 
Кенту удается встретиться с ним, и в этом причина настоящей катастрофы. Кент 
упрашивает Озолса представить его капитану Лежандру, бывшему начальнику сети 
Митридата110. Лежандр проявляет полную беззаботность: полагая, что перед ним 
советский агент, он передает Кенту список французских бойцов Сопротивления. 
Затем по настоянию Кента, который в данном случае действует действительно 
мастерски, Лежандр соглашается вручить ему собранные своими боевыми группами 
чисто военные сведения, касающиеся территорий, освобожденных армиями союзников… 
От радости Паннвиц на седьмом небе и, как мне представляется, поздравляет Кента 
с большим успехом. А когда Лежандр спрашивает Кента, в чем собственно причина 
такого «любопытства» с советской стороны, тот ему отвечает, чтоде 
англоамериканский генштаб избегает сотрудничать с Красной Армией по части 
разведки и изза отсутствия координации в этом деле возможны самые неприятные 
последствия. Поэтому и делается ставка на капитана Лежандра, который в 
известной мере помогает компенсировать этот недостаток.
     Да, Кент поистине заслужил свои нашивки полноправного члена зондеркоманды 
и имеет полное право претендовать на благодарность Паннвица. При бегстве из 
Парижа Кент не будет ликвидирован. В момент укладки чемоданов шеф вспомнит о 
его последнем блестящем маневре, и он не без оснований — и это видно на 
фотографии — красуется перед порталом особняка ВайльПикара на улице де Курсель 
буквально за несколько дней до освобождения Парижа…
     Париж восстал, надо смываться! Члены зондеркоманды втискиваются в 
автомобили, забитые багажом… Один из них подбегает к консьержу и бросает ему в 
лицо:
     — Если проболтаешься — берегись! Тогда тебе несдобровать! Это он, это — 
Кент!
     Наконец настает великий день… Рано утром 25 августа 1944 года ко мне на 
авеню дю Мэн прибегает Алекс Лесовой. Мы очень торопимся поскорее попасть на 
улицу де Курсель, к особняку, который занимала зондеркоманда.