В течение долгих месяцев Паннвиц надеялся заставить заговорить Фернана и 
Сюзанну, зная, что про «Большую игру» им известно все. Он решил расправиться с 
ними под шумок в обстановке неразберихи и хаоса, царивших перед его отъездом. 
Наши товарищи были убиты коварно, исподтишка в своих камерах и тайно погребены. 
В своей безмерной циничной наглости Паннвиц дошел до того, что написал 
ПолюАнри Спааку, родственнику Сюзанны и в то время министру иностранных дел 
бельгийского правительства в изгнании, письмо с заверениями, будто он принял 
все меры для обеспечения безопасности Сюзанны. Теперь ПольАнри Спаак мог быть 
спокоен: Сюзанна дождется окончания военных действий в условиях полной 
безопасности… Зная Паннвица, допускаю, что он отправил письмо в тот день, когда 
приказал палачам убить Сюзанну!..
     27 августа 1944 года, после освобождения Парижа, я отправился с Алексом 
Лесовым в тюрьму Френ, чтобы попытаться разузнать, что сталось с нашими 
друзьями. Никто не мог дать нам точных сведений, но, проявив определенную 
настойчивость, мы, в конце концов, все же установили, что немцы не увезли их с 
собой. Слишком хорошо зная звериную сущность гестапо, конечно, предположили 
худшее: если Сюзанна и Фернан не «последовали» за зондеркомандой, значит, их 
прикончили и, быть может, похоронили гдето рядом. Поэтому мы стали обходить 
кладбища, находящиеся вблизи тюрьмы Френ, и просматривать списки погребенных. 
Как всегда точные и аккуратные, немцы обычно регистрировали дату рождения, имя, 
фамилию и дату казни своих жертв. На это мы и рассчитывали. Но мы не учли 
холодное, подлое лицемерие Паннвица и его желание замести следы двойного 
преступления, за которое его осудили бы более сурово, чем за любое другое…
     Обследуя одно за другим кладбища в южных предместьях Парижа и, наконец, 
очутившись в Банье, мы набрели на следы Сюзанны Спаак и Фернана Пориоля. Внизу 
страницы, относившейся к периоду их предполагаемой смерти, было написано: «Одна 
бельгийка», «Один француз». Обе пометки, несомненно, касались Сюзанны и Фернана.
 Тут же мы обратились к кладбищенским сторожам и стали их подробно 
расспрашивать. Вначале они притворились, будто ничего не знают, но, в конце 
концов, не выдержав нашего натиска, сдались и сказали правду. В их памяти еще 
было свежо нашествие гестапо, пригрозившего им страшными карами, если они 
проговорятся. Но теперь, слегка успокоившись, они сообщили нам, что вечером 12 
августа немцы привезли на кладбище два гроба и потребовали показать им 
какойнибудь сырой участок. Затем вызвали двух могильщиков, приказали вырыть 
две ямы, опустили в них два гроба и облили их какимто химическим составом, 
ускоряющим разложение.
     Паннвиц надеялся, что благодаря стольким предосторожностям его 
преступление останется тайной…
     В марте 1974 года в Копенгагене Элен Пориоль рассказала мне, в какой 
обстановке она видела Фернана в последний раз, как узнала о его смерти и как, 
подобно мне и Алексу Лесовому, обнаружила его останки на кладбище в Банье108:
     «В начале января 1944 года, помоему 15 или 16 января, я получила письмо с 
адресом, написанным рукой мужа. То есть письмо для мадам Элен Пориоль, у мадам 
Прюнье, авеню де ля ГрандПелуэ, № 19, город Ле Везинэ. Письмо содержало лишь 
несколько строк. Он просил меня прийти 19го на улицу де Соссэ, где я, возможно,
 увижусь с ним, и принести ему костюм. Так я и сделала: 19 января пошла на 
улицу де Соссэ с этим письмом. Взяла с собой нашу маленькую. Но уже очутившись 
внутри здания, сказала себе: „Я сумасшедшая, не надо было приводить сюда 
ребенка“. Просто я както не сразу сообразила… так хотелось увидеть, жив ли он, 
увидеть, он ли это… И не поняла я, что ведь это чистое безумие взять с собой 
девочку, ведь они могли бы забрать и ее, и потом, сами знаете, какие 
неожиданные реакции могут быть у человека в некоторые моменты. Этого заранее не 
знаешь. Коли ты чегото не пережил, то и не можешь знать, как себя поведешь, 
что сделаешь…
     Мне сказали подняться на… уже не помню точно, кажется, на четвертый этаж. 
Я ждала в комнате на диване вместе с дочкой, и, пожалуй, через пятьшесть минут 
вошли два немца и за ними мой муж. Он сел рядом со мной, на нем был костюм, в 
котором его арестовали. На костюме были пятна крови. Он взял чемодан. Вот так 
мы и посидели, может, минут пятнадцать — двадцать, потом они мне приказали 
выйти. И тогда я ждала снаружи и увидела, как он уехал в машине гестапо. Вот и 
все…
     Ну а после… Я не имела от него никаких новостей, и тогда я подумала: может,
 он участвовал… знаете ли… в тюрьме Френ было восстание, какойто мятеж, и я 
говорю себе: «Неужели его втянули в это фантастическое дело, всетаки в январе 
он был жив, потому что с августа по январь его не убили. Не может быть, чтобы 
он умер». Сами знаете… всегда думаешь, что есть вещи, которые невозможны, что 
они могут случиться с кемнибудь, но только не с тобой. Вдобавок он был еще так 
молод, и я сказала: «Это невозможно, он должен быть гденибудь, либо его 
кудато депортировали, либо он участвовал в этом мятеже». А когда освободили 
Париж, я пошла в газету «Юманите», потому что там были списки. Они мне сказали: 
«Нет, ничего нет, нет у нас списков, нет ничего, но надо надеяться…»
     Наступает первое воскресенье октября 1944 года. Звонок в дверь, я вижу 
какуюто девушку. Она спрашивает, я ли мадам Пориоль. Я говорю: «Да». Тогда 
девушка говорит: «Можно мне войти?» — «Если хотите…» Потом я ее усаживаю, а она 
мне говорит: «Вашего мужа арестовали?» Я говорю: «Да. Но теперь он, может быть, 
скоро вернется, я жду известий…»
     Она немного растерялась, а потом говорит: «Знаете, у меня печальная 
новость для вас. Ваш муж…» Тут я ее выставила за дверь, эту девушку. Разве 
такое возможно? Ни за что на свете!.. Но через два часа она вернулась. Я ей 
говорю: «Простите, пожалуйста, выслушайте меня…» Но она просто дала мне письмо