цианистым калием.
     Мужской голос. Неразборчивый, тихий разговор. Шаги в коридоре. Стук в мою 
дверь. Входит мадам Люси. Сквозь дверную щель пробивается слабый свет из 
коридора.
     — Кто это? — спрашиваю.
     Она чувствует мое волнение и, приблизившись к моей кровати, самым 
доверительным тоном и с какойто обезоруживающей трогательной наивностью 
шепчет:
     — О, пожалуйста, успокойтесь, месье Жильбер, это один из моих друзей, 
офицер французской армии. Он участвует в Сопротивлении, и проведет здесь ночь…
     Два участника движения Сопротивления под одной крышей, прямо под носом у 
Паннвица. Это уже слишком… Я осторожно объясняю суть дела мадам Люси и добавляю,
 что готов покинуть ее дом. Но она и слушать меня не желает. В коридоре снова 
тихий разговор. Через минуту Люси возвращается. Одновременно я слышу щелчок 
замка двери на лестницу.
     — Дело улажено, — говорит она. — Он ушел по другому адресу… Назавтра, 19 
октября, я проснулся с высокой температурой. Не в силах подняться, я остался в 
постели, и впервые в жизни забылся неспокойным сном, полным галлюцинаций. Из 
глубин моего подсознания на поверхность всплывали какието кинокадры, какието 
кошмарные видения. В общем, фильм о моей жизни. Словно в некоем сумасшедшем 
калейдоскопе эти образы ударялись, распадались на части, вытесняли друг друга. 
Сцены из моей юности в Польше, в палестинской тюрьме, сцены моей московской 
жизни, Париж… И все в беспорядочной последовательности. И все кажется далеким и 
близким, мрачным и светлым, запутанным и упорядоченным. Я увидел смерть отца. С 
поразительной силой и реализмом я заново переживал эмоции прошлого, мои радости 
и горести, чувства печали и любви.
     Наконец я вырвался из этого тяжкого сна, избавился от лихорадочных 
фантазий. Постепенно настоящее вновь утвердилось в моем мозгу. Настоящее, 
окрашенное черной краской, очень тревожное. Через два дня я должен встретиться 
с Клодом Спааком у церкви Святой Троицы. 22 октября — с Ковальским в БурляРэн,
 в доме, где временно поселилось гестапо! Меня охватил страх: что со Спааками? 
В безопасности ли они? Удалось ли Клоду предупредить Ковальского? Измученный 
этими думами, я вновь провалился в сон и очнулся лишь поздним утром 20 октября.
     «Эдгар, почему ты не звонишь мне? Джорджи». Я перелистываю «ПариСуар», 
грязный листок коллаборационистов, и вдруг мне бросается в глаза это лаконичное 
объявление, напечатанное дважды на второй полосе.
     Изумленный, перечитываю это «послание» несколько раз. Все стало ясно: 
Паннвицу удалось наложить лапу на Джорджи. Втайне торжествуя, он предупреждал, 
что скоро заставит меня «расколоться». Намного позже я узнал, что это была 
вторая попытка начальника зондеркоманды возвестить о своей победе через прессу.
     Арест Джорджи явился страшным и непредвиденным ударом, вынудившим меня 
снова, и причем немедленно, взять инициативу в свои руки. Вечером 20 октября я 
вышел из квартиры Люси, чтобы два раза позвонить по телефону. Первый звонок на 
улицу Божоле — проверить, занята ли квартира Спаака гестаповцами. Никто не снял 
трубку. Я не мог себе представить, что жилище моих друзей не взято под контроль 
зондеркоманды. Или они устроили там западню? Тогда молчание телефона понятно.
     Затем я позвонил в «белый дом», в БурляРэн. Попросил позвать мадам 
Парран. Голос с иностранным акцентом и отнюдь не мелодичный ответил мне, что в 
настоящий момент ее нет на месте. Тогда я попросил передать моей тетке, что я 
не вернусь в БурляРэн и увижусь с ней у нее дома в Париже. Мой телефонный 
собеседник както нервно попросил меня повторить это поручение: я последовал 
его просьбе, медленно и тщательно выговаривая каждое слово. Чего я этим 
добивался? Хотелось — насколько возможно — отвлечь внимание гестапо от «белого 
дома», прежде чем Ковальский мог бы попасться в ловушку. Казалось бы, почти 
безнадежная и отчаянная затея, но я повторял про себя пресловутый девиз: 
«Отчаянных положений нет, есть только отчаявшиеся люди…»
     Тем временем 21 октября, согласно договоренности, я должен был встретиться 
с Клодом Спааком у церкви Святой Троицы. Чтобы убить время и рассеять всякие 
страхи, я целый день смотрел, как под моими окнами по улице Соссэ сновали 
автомашины зондеркоманды. Мне казалось, что этих господ подхватил и крутит 
какойто нескончаемый лихорадочный вихрь… Около двадцати одного часа я подошел 
к церкви Святой Троицы. Было темно, видимость ограничивалась несколькими 
метрами. Я старался сохранять спокойствие, что после событий последних дней 
было не так уж и легко. Наконец увидел ожидавшего меня Клода. Мы бросились друг 
другу в объятия, не в силах вымолвить хоть единое слово.
     Мне не терпелось узнать новости. Когда прошел момент особенно сильного 
волнения, я с трудом произнес:
     — Ну так как же?
     Мы направились к улице де Клиши, и Клод рассказал мне, что его жена и дети 
17 октября уехали в Бельгию. Сюзанна, уточнил он, как и всегда, не могла понять 
всей серьезности угрожающей опасности и ни за что не хотела покинуть Париж. Ее 
пришлось чуть ли не силком затолкнуть в поезд. На всякий случай они условились: 
если она будет подписывать свои письма ласкательным именем «Сюзетта», значит, 
все в порядке, если же в конце письма будет стоять «Сюзанна», то он не должен 
верить его содержанию.
     Сюзанна Спаак… С каким волнением пишу я эти строки… Через три недели, 8 
ноября 1943 года, Сюзанна Спаак оказалась жертвой доноса. Тогдато и начались 
ее мучения, завершившиеся лишь смертью в августе 1944 года…
     Но 21 октября я был просто счастлив, узнав, что она с детьми далеко от 
Парижа. Затем мы с Клодом обсудили вопрос о назначенном на следующий день