осушил первую рюмку, как чувствую необычайно сильное головокружение. С трудом 
встаю на ноги, неверным шагом подхожу к кровати и, не раздевшись, валюсь на нее.
 Девушка в ужасе смотрит. Примерно через полчаса прихожу в себя… Оглядываюсь и 
вспоминаю, где нахожусь. Девушка спокойно и терпеливо наблюдала, как я то ли 
спал, то ли дремал, и ждала моего пробуждения. Теперь я как бы встряхиваюсь и 
мы возобновляем наш незатейливый разговор. Она отлично поняла, что перед ней 
какойто «особый посетитель», явившийся сюда отнюдь не для того, чтобы 
предаваться утехам, предусмотренным в подобных злачных местах.
     Она смотрит мне прямо в глаза и говорит:
     — Но зачем вы здесь, лучше бы пошли в какойнибудь отель… Может, вы 
чегото боитесь? Так бояться вам нечего, «Feldgendarmerie»104 никогда к нам не 
заглядывает… Можете оставаться, сколько захотите, здесь вы в большей 
безопасности, чем гденибудь еще…
     Я отвечаю, что нет у меня никаких поводов чеголибо опасаться, показываю 
ей мое удостоверение, но все — напрасный труд, она мне не верит. Потом начинает 
рассказывать нескончаемые истории про немецких офицеров, посещающих этот дом. 
Мимоходом я отмечаю про себя, что Паннвицу и многим другим можно бы 
посоветовать требовать от всех этих «хозяек дома» побольше держать язык за 
зубами. Я узнаю массу подробностей о «возвышенной» морали чинов вермахта, 
особенно в эту осень 1943 года. Мораль эта столь же мутна, как и днища бутылок, 
которые они в эту минуту распивают в салоне первого этажа…
     В пять утра я покидаю гостеприимную обитель. Спрашиваю девушку, сколько я 
ей должен…
     — Ничего я от вас не возьму! — говорит она. — Я не сделала ничего, чтобы 
заработать эти деньги…
     — Возьмите просто так, в знак дружбы!
     Наконец она соглашается и, прощаясь, советует мне:
     — Будьте настороже, не шатайтесь по улицам! Если не знаете, куда деваться, 
приходите сюда ко мне, здесь вы как у Христа за пазухой…
     Может, и так, подумал я, но истинному воину не пристало отдыхать в таком 
доме вечно!
     18 октября. Вот и настал четвертый день моих странствий. Я брожу то тут, 
то там, толком не зная, как сложится мой маршрут. Сворачиваю из одной улицы на 
другую, и опять, и опять… и вдруг стою перед зданием, в котором обосновался 
штаб пронацистской партии Марселя Деа. Вспоминаю знаменитую статью Деа «Умереть 
за Данциг», напечатанную в его газетенке «Эвр». Этот давний социалистический 
лидер ныне призывает стадо своих одураченных сторонников умирать за Гитлера. 
Что ж — это вопрос выбора.
     Помимо этих воспоминаний в памяти внезапно всплыла еще одна подробность: 
да ведь в этом самом доме жила мадам Люси, медсестра, которая когдато делала 
мне уколы. И тут мне, беглецу, человеку, затравленному гестапо, приходит на ум 
довольно сумасшедшая идея — искать прибежище в здании штаба «национального 
народного объединения» — движения, которое больше всех превозносит прелести 
коллаборационизма. Больше того: повернув голову, я заметил неподалеку улицу де 
Соссэ, откуда Паннвиц руководит розыском. Словом — тот еще район!
     Да, пришедшая мне в голову идея свидетельствует о полном психическом 
расстройстве. На первый взгляд эта мысль абсурдна. Но только на первый. Ибо из 
всех моих знакомых никто не знал о существовании мадам Люси. К тому же Шерлокам 
Холмсам из зондеркоманды никогда не придет в голову искать меня так близко, 
никогда они не подумают, что я прячусь в двух шагах от их логова. Но меня 
удерживает лишь одно: я вижу несколько постовых и решаю подождать, пока они не 
удалятся. Набравшись терпения, я дотягиваю до двадцати двух часов и уверенным 
шагом направляюсь к той части здания, которая не занята коллаборационистами.
     Поднимаюсь на четвертый этаж, звоню. Мадам Люси открывает мне, 
вглядывается и становится белее савана.
     — Что с вами, месье Жильбер, — восклицает добрая женщина, — уж не больны 
ли вы?
     Я ее легонько подталкиваю за порог, чтобы наше объяснение могло продлиться 
внутри квартиры.
     — Вы страшно изменились! — добавляет она. — Вы уже не тот мужчина, 
которого я знала…
     Мужчина, которого она знала прежде, был бельгийским промышленником, 
проводившим часть недели в Париже.
     — Мадам Люси! Я еврей, я бежал из гестапо, и они меня разыскивают. Можете 
вы оставить меня в своей квартире на несколько дней? Прошу вас, ответьте мне 
честно — да или нет? Если это невозможно, я не обижусь и немедленно уйду…
     В ее глазах заблестели слезы.
     — Как вы могли хотя бы на секунду подумать, что я вам откажу? — отвечает 
она срывающимся голосом. Она ведет меня в комнату.
     — Здесь, — говорит она, — вы будете в безопасности. Живите столько, 
сколько вам будет угодно. Сейчас принесу вам чтонибудь выпить…
     Я раскрываю постель: белые простыни, теплое одеяло. Тут последние силы 
покидают меня, и я погружаюсь в обморок. Прихожу в сознание в тот момент, когда 
мадам Люси возвращается. Повидимому, у меня вид кандидата на тот свет, ибо она 
то и дело повторяет:
     — Что они с вами сделали… Что они с вами сделали!.. Немного подкрепившись, 
я укладываюсь в постель. Напряжение несколько спало, но перед глазами стоит 
пережитое за последние часы, и я все не могу уснуть. Около полуночи раздается 
звонок в дверь квартиры. Я машинально привстаю и прислушиваюсь. Кто позвонил? 
Что, если соседи с улицы де Соссэ пришли сюда с визитом? Быстро достаю ампулу с