| |
отмечал
и у военных, и в жандармерии небрежное хранение даже совершенно секретных
документов
и отсутствие их учета. Это позволяло ему брать из штаба наиболее интересную
документацию и после фотографирования возвращать ее обратно.
Вот как характеризовал «Тура» резидент Каспаров в 1935 году: «Завербован в 1932
году… Регулярно дает большое количество материалов, исключительно подлинников.
Дал
много ценных материалов по японской разведке в СССР, подготовке Японии к войне,
международной политике Японии. Основные группы добываемых материалов: 1)
секретные
сводки и журналы Генерального штаба и других центральных органов, 2) сводки и
оперативные документы японских органов в Маньчжурии – ш
инской военной миссии и других военных миссий, 3) сводки и другие
разведывательные и оперативно-стратегические материалы штаба Корейской армии,
4)
описания маневров, руководства по боевой подготовке, материалы военного
министерства».
Это была ценнейшая документальная информация для военного ведомства.
Мобилизационные планы Корейской армии имели для Генерального штаба такое же
значение, как и мобилизационные документы, добытые «Кротовым». А для ИНО
наиболее
ценными был материалы о провалах грозящих агентуре оветской политическо и
оенной
разведки в Маньчжурии, Китае и Корее, а также документальная информация о
деятельности
японской разведки на территории советского Дальнего Востока.
Посл процесса 1939 года судьба «132-го» ( Абэ») была решена В Москве ризнавали,
что он был ценнейшим источником Сеульской, а потом Харбинской резидентур. Но
несмотря на это уже в январе 1939-го Центр дает указание Харбинской резидентуре
прервать
связь и с ним, и с другими источниками: «Вас никоим образом не должно смущать
наше
распоряжение о прекращении связи с большим количеством агентов – этого требуют
существующие обстоятельства». Указание было категорическим
чало какое-либо двойное толкование. После такого указания все связи Харбинской
и
Сеульской резидентур с агентурой были оборваны. Резидентам и сотрудникам
оставалось
только паковать чемоданы и возвращаться в Москву. Без агентуры им нечего было
делать ни
в Харбине, ни в Сеуле.
Последняя точка в истории «132-го» была поставлена в сентябре 1940 года. 3
сентября
начальник ИНО Фитин в рапорте на имя Берии характеризовал его как «важнейшую
фигуру
японских разведывательных органов в Маньчжурии», которого подставила японская
разведка для «дезинформации наших органов». Фитин считал, что при помощи этого
агента
японцам удалось проникнуть «почти во все каналы нашей разведывательной работы в
Маньчжурии и Японии
ейшим“ агентом дальневосточного сектора и „родоначальником“ всей японской
агентуры, фактически занимался вербовкой шпионов в пользу японской разведки.
Так,
например, им был завербован бывший резидент ИНО в Сеуле Калужский… сотрудник
харбинской резидентуры Новак… Он имел прямое отношение к вербовкам на японскую
разведку многих других бывших работников ИНО на Дальнем Востоке».
Через некоторое время в рапорте от 26 ноября, также отправленном Берии, Фитин
вынужден был признать некоторые заслуги «132-го», отметив, что он «доставил нам
ряд не
лишенных ценности материалов и даже предупреждал о готовящихся арестах наших
агентов,
которым благодаря этому удалось заблаговременно выехать из Маньчжурии,
доставлял
некоторые списки перевербованной китайской агентуры погранотрядов и ОКДВА… от
меня
лично, не сообщая об этом своему начальству, делая это исключительно
из-за материальной
заинт
ав их несостоятельными и надуманными». Никаких документальных
доказ
териалы
на Шебеко, он нашел, что Шебеко «в период своей работы за границей долгое время
находился в тесных дружеских отноше с ныне разоблаченным врагом народа
Юреневым» (посол СССР в Японии). Обвинялся Шебеко и в том, что, будучи
резидентом
НКВД
В
ина Шебеко И. И. завести следственное дело по обвинению его
ересованности».
|
|
