А он исчез навсегда.
 Впервые он сказал мне, что хочет попасть на работу в КГБ, в первое Главное 
управление, то есть в разведку, когда мы перешли на пятый курс и возник вопрос 
о будущей работе, о распределении.
 Среди многих студентов международного отделения факультета журналистики 
Московского университета КГБ считался завидным местом.
 Работа в Комитете госбезопасности сочетала в себе желанную возможность ездить 
за границу (это главное) с армейской надежностью — звания и должности, во 
всяком случае, до какого-то предела, идут как бы сами собой, присваиваются за 
выслугу лет. В журналистике же надо утверждать себя каждый день. Десять 
написанных статей почему-то не помогают написать одиннадцатую.
 Красная книжечка сотрудника КГБ была и своего рода масонским знаком, 
удостоверявшим не только благонадежность ее обладателя, но и его принадлежность 
к некому закрытому ордену, наделенному тайной властью над другими.
 Но как поступить на работу в КГБ?
 Прежде всего неясно было, куда приходить и как о себе заявлять. В списке 
учебных заведений Краснознаменный институт, как и Высшая школа КГБ, не 
значились. Не идти же на Кузнецкий мост, в приемную КГБ, единственное 
учреждение в Москве, которое работало двадцать четыре часа в сутки без 
праздников и выходных…
 Среди его приятелей был один юноша из Прибалтики, учившийся в Москве, в Высшей 
школе КГБ. Светлоглазый, неприметный паренек, которого потом распределили назад 
в Прибалтику, в один из республиканских комитетов госбезопасности.
 Работа у него была самая что ни на есть муторная. Он обходил людей, которые 
ездили за границу — в командировку, в туристическую поездку, — и выспрашивал, 
что они там видели и слышали.
 Времена были уже не свинцовые, многие его просто выставляли за дверь, 
откровенно издевались. Но он все терпел, потому что была цель. И его стойкость 
была вознаграждена. Он сумел перевестись в Москву, в центральный аппарат, а 
вскоре поехал за границу под журналистским прикрытием.
 По праву опытного чекиста он давал моему другу какие-то советы, но, как я 
потом понял, не слишком практичные.
 Причина этого со временем станет мне ясной: конкуренция. В КГБ в целом и в 
разведке в частности шла постоянная борьба за выживание, за должности, за 
внимание начальства, за командировку в хорошую страну и под хорошим прикрытием…
 — Я хочу в КГБ, — сказал мой друг после одной из лекций в Коммунистической 
аудитории.
 Мы стояли вдвоем рядом с большим бюстом Ленина. Мой друг полез за сигаретами, 
вытащил нераспечатанную пачку и твердо сказал, что хочет работать в КГБ.
 — Но ведь тебя берут на телевидение, — удивился я.
 Многие наши сокурсники тщетно обивали пороги Останкино, а ему, что называется, 
с первого захода предложили работать в главной редакции информации тогда еще 
единого Гостелерадио, делать программу «Время».
 Он был очень телегеничен и выигрышно смотрелся на голубом экране, когда еще в 
студенческие годы вел первую и последнюю в своей жизни передачу вместе с самой 
Ангелиной Вовк, казавшейся нам воплощением женственности.
 Но, думаю, его пригласили на телевидение в первую очередь потому, что он 
нравился людям, легко с ними сходился. И это было не наигранно, а естественно. 
Не завистливый, не надменный, не коварный, без комплексов, он находился в 
гармоничных отношениях с окружающим миром.
 Мы познакомились, когда еще сдавали вступительные экзамены, и были друзьями 
все студенческие годы. Из нас двоих он был сильнее, крепче, увереннее в себе. 
Он всегда был готов помочь. И помогал. Я мог положиться на него во всем.
 Мы доверяли друг другу, на многое смотрели одними глазами, что было важно в те 
годы. Вместе занимались, вместе ездили на практику в Ригу, вместе ухаживали за 
девочками. Он часто бывал у нас дома, оставался ночевать, даже жил по нескольку 
дней. Он очень нравился моим родителям, а его мама почему-то решила, что я на 
него «хорошо влияю».
 — Я хочу в КГБ, — повторил он.
 Странным образом, я, кажется, мог ему помочь.
 Мой отчим, Виталий Александрович Сырокомский, который стал мне отцом, первый 
заместитель главного редактора популярной тогда «Литературной газеты», за 
десятилетия журналистской работы познакомился со многими генералами КГБ, 
присматривавшими за прессой.
 Мне, конечно, трудно было судить тогда о том, как они относились к отцу. 
Скорее всего, с глубоким недоверием — по причине его либерализма и 
вольнодумства. В конце концов именно они и сломали ему жизнь.
 Но репутация у него была человека абсолютно честного, надежного. Все знали, 
что на его слово можно положиться. Даже председатель КГБ Андропов до 
определенного момента относился к нему уважительно. В его круге общения были и 
генералы-разведчики, которые использовали газету как крышу. Если бы он за 
кого-то поручился, то ему бы, скорее всего, поверили. Так я тогда рассудил. 
Попросить отца я мог. Щедро одаренный от природы, он получал особое 
удовольствие, помогая другим людям, устраивая их судьбы.
 Что же меня останавливало?
 Тогда еще разведку в среде московской интеллигенции было принято отделять от 
остального аппарата КГБ. Там — тупые держиморды, а в разведке — интеллектуалы, 
люди с широким кругозором, которые все знают и все понимают.
 И все же я не мог понять моего дрга: как можно стремиться в КГБ? Внутреннее 
неприятие этого ведомства, сомнения чисто морального порядка легли на одну чашу