весов.
 А что было на другой?
 Он не хотел работать на телевидении. Он хотел работать в КГБ. Он был моим 
самым близким другом.
 И еще я немного боялся за своего друга. Он любил выпить — недостаток, 
губительный для журналиста. В журналистской жизни, как известно, всегда есть 
место выпивке.
 Наш замечательный декан, Ясен Николаевич Засурский, во всяком случае, 
предупредил нас на первой же лекции:
 — Это профессиональная болезнь журналиста.
 В КГБ, решил я, этого соблазна не будет. Это хотя и не армия, которую он не 
любил (возможно, потому что хорошо ее знал — он был из генеральской семьи, 
военная карьера была ему открыта, но он не хотел надевать погоны), а все же 
учреждение с серьезной дисциплиной, без журналистской вольницы.
 Словом, мой отец позвонил одному из своих знакомых и сказал, что ручается за 
такого-то своим партбилетом:
 — Это парень надежный, умный, знающий, физически крепкий — то, что вам нужно.
 Спросить я не решился, но понял, что разговор был с заместителем председателя 
Комитета госбезопасности по кадрам.
 Прошло примерно два месяца. Никакого результата. Я попросил отца позвонить еще 
раз, справиться.
 — Не беспокойтесь, Виталий Александрович, — последовал ответ. — Такова обычная 
процедура.
 Моего друга просто проверяли.
 Наконец настал его день. Мы учились последние месяцы. Инспектор курса вызвала 
его в канцелярию и продиктовала номер телефона. Это был номер куратора 
университета от КГБ, который сидел в главном здании университета на Ленинских 
(теперь Воробьевых) горах.
 Таким счастливым я его не видел никогда — ни до, ни после. И я был рад. Я же 
не знал, что только что лишился лучшего друга.
 Он позвонил. Ему велели зайти, дали заполнить кучу анкет и попросили принести 
две рекомендации от товарищей по факультету. Без указания адресата, разумеется. 
Просто: «Знаю такого-то с наилучшей стороны и рекомендую его на ответственную 
работу».
 Такие рекомендации на нашем курсе понадобились пятерым. Четверых приняли. 
Троих — в разведку. Четвертый попросился в контрразведку; разрядник по самбо, 
он спросонок мог назвать номер автомата, из которого стрелял в армии, часто 
ссылался на свое пролетарское происхождение и на обсуждении наших первых 
журналистских опытов находил у некоторых сокурсников опасную склонность к 
«буржуазной журналистике».
 Путь в КГБ моему другу преграждал государственный экзамен по трудному 
восточному языку. Последние несколько месяцев он не ходил на занятия, и шансов 
у него не было никаких. Восточный язык требовал ежедневной зубрежки.
 — Не горюй, — пытался я его утешить. — Английский же ты сдашь.
 — Если в дипломе будет только английский, — объяснил он, уже посвященный в 
тонкости своей будущей жизни, — то меня определят куда-нибудь на африканское 
направление, неперспективное и тяжелое. А так я смогу поехать в одну очень 
хорошую страну, которая нам с тобой так нравится.
 Я пошел к нашей молодой преподавательнице языка. Несмотря на некоторую разницу 
в возрасте, мы дружили. Точнее сказать, я был в нее влюблен. Возможно, она это 
чувствовала. Или же просто расположилась к студенту, который пять лет, забыв 
обо всем, зубрил ее язык и нежно к ней относился.
 Уже не помню, что я ей сказал в пустой аудитории, когда мы остались вдвоем. 
Главное, что она, добрый и отзывчивый человек, согласилась это сделать. Она без 
экзамена поставила моему другу в диплом четверку. Причем сама договорилась с 
другими преподавателями, которым было поручено принять у нашей группы 
государственный экзамен по иностранному языку.
 Я все надеялся когда-нибудь оказать ей ответную услугу. Да и много на что я 
тогда надеялся, пребывая во влюбленном состоянии. Но ничему не суждено было 
сбыться. Через три года она покончила с собой.
 Я разговаривал с ней за неделю до ее смерти. Позвонил, чтобы поблагодарить ее. 
В очередной раз. Я уезжал на неделю на Дальний Восток переводчиком. Тогда 
поехать за границу было очень трудно. Она отдала мне свою поездку: 
пригласили-то ее, а она сказала, что не может, и посоветовала своего «лучшего 
студента». Я говорил слова благодарности. Она едва отвечала. Она была в 
депрессии — из-за неродившегося ребенка и разрушившихся отношений с мужем, о 
чем я не подозревал. Подумал: не хочет со мной говорить. Я смутился и 
попрощался. Вместо того, чтобы поехать к ней. Когда я вернулся, ее уже 
похоронили…
 Но я отвлекся. Все это произойдет позже. А тогда моего приятеля приняли на 
службу в КГБ и определили учиться в разведшколу. Приемная комиссия ни к чему не 
смогла придраться, только со ссылкой на медиков потребовала вырезать миндалины, 
размер которых превысил предельно допустимую для чекистов норму.
 Потом ему пришлось прыгнуть с вышки с парашютом, и он прыгнул, чем произвел на 
меня сильное впечатление. Он действительно ничего не боялся, кроме собак. Я над 
ним подшучивал: как же так, офицер разведки, а собак боишься?
 Осенью он начал учиться. Уезжал на пять дней в свою школу. Домой приезжал на 
выходные. Мы виделись по-прежнему часто, но наши разговоры становились все 
скучнее. Он, по понятным причинам, мало что рассказывал о своей новой жизни, а 
я расспрашивать не решался — понимал, что он обязан все держать в секрете.