После встречи с Шахтом Канделаки получил «проект устного ответа», составленный 
Литвиновым и завизированный Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Орджоникидзе, 
Ворошиловым. Он был составлен в миролюбивых выражениях и кончался заверением, 
что «…советское правительство не отказывается от прямых переговоров через 
официальных дипломатических представителей; оно согласно также считать 
конфиденциальными и не предавать огласке как наши последние беседы, так и 
дальнейшие разговоры, если германское правительство настаивает на этом». Это 
показывает, что Сталин шел на все, лишь бы сохранить мирное развитие событий.
 Но в самом советском руководстве в оценке переговоров Канделаки не все были 
единодушны. 14 января Литвинов направил личное письмо послу Сурицу, из которого 
следует, что в первоначальном варианте, составленном им самим, говорилось: 
переговоры должны вестись на уровне Суриц — Нейрат. Сталин же внес поправку, 
подтверждавшую, что переговоры Канделаки — Шахт могут быть продолжены. В этом 
же письме Литвинов писал: «Изменения сделаны, несмотря на то, что т. Ст. 
вторично подтвердил, что ни в коем случае нельзя поручать переговоры К. ввиду 
его дипломатической неопытности, и согласился со мною, что вести переговоры 
придется Вам».
 29 января 1937 года Канделаки вновь встретился с Шахтом. Тот не преминул 
доложить о встрече Нейрату, сопроводив свой доклад рекомендацией ответить 
русским так: «Германия готова вести переговоры с Москвой после „ясно выраженной 
декларации…“ об отмежевании СССР от коминтерновской пропаганды».
 Нейрат ответил Шахту: «Вчера во время личного доклада фюреру я говорил ему о 
ваших беседах с Канделаки и особенно о заявлении, сделанном вам от имени 
Сталина и Молотова… Я согласен с фюрером, что в настоящее время они 
(переговоры) не приведут ни к каким результатам… Совсем другое дело, если 
ситуация в России будет развиваться дальше в направлении д е с п о тизма на 
военной основе (разрядка моя. —  И.Д.). В этом случае мы, конечно, не упустим 
случая снова вступить в контакт с Россией…»
 Сталин конечно не был знаком с этим письмом. Иначе его непременно 
заинтересовали бы слова о «деспотизме на военной основе». Что это? Намек на 
заговор генералов? Или надежда на то, что Сталин откажется от услуг Коминтерна 
и союза с ним и твердо возьмет в свои руки власть в России, не пытаясь 
распространить ее на весь мир? Так или иначе, время для этого, по мнению обеих 
сторон, пришло два года спустя, в 1939 году.
 И на этот раз попытка Канделаки закончилась ничем, о чем он личным письмом 
доложил Сталину. Он, в частности, писал: «До 16 марта мы никакого сообщения от 
Шахта не получали. 16 марта меня пригласил к себе известный Вам Герберт Геринг, 
который заявил: „…главное заключается в том, что немецкая сторона не видит в 
настоящее время различия между советским правительством и Коминтерном. 
Вследствие этого немецкая сторона не считает целесообразным продолжать 
переговоры…“
 Это уже было прямым вызовом Сталину. Ни о каких дальнейших контактах речи быть 
больше не могло. Миссия Канделаки провалилась. Через две недели он был отозван 
в Москву и назначен заместителем наркома внешней торговли СССР. Но это было 
лишь отвлекающим ходом. Вскоре он был арестован и расстрелян.
 Стремясь развеять слухи о советско-германских переговорах, утечку которых 
специально допустил Гитлер, 17 апреля 1937 года Литвинов выступил с официальным 
опровержением. «Мы не вели и не ведем… никаких переговоров с немцами».
 Говоря о судьбе Канделаки, хочется напомнить древнюю английскую мудрость: 
«Когда монарх доверяет подданному государственную тайну, тот не должен 
удивляться, услышав по себе колокольный звон».


* * *

 Вскоре после отъезда Канделаки из Берлина туда прибыл советник полпредства 
Георгий Александрович Астахов. С весны 1939 года он стал временным поверенным в 
делах СССР. Прошло всего чуть больше двух лет после резкого ответа немцев на 
миролюбивые зондажи Сталина, как Гитлер, видимо решив, что в Москве наступила 
эпоха «деспотизма на военной основе», вернулся к идее переговоров с Россией.
 Знающий немецкий язык, общительный и интеллигентный Астахов стал человеком, 
через которого немцы могли направить русским необходимые сигналы. Случилось так,
 что его невольными «информаторами» стали важные мидовские чиновники: 
статс-секретарь Эрнст фон Вайцзеккер, заместитель заведующего отделом печати 
Браун фон Штумм, заведующий восточноевропейской референтурой Карл Шнурре. Немцы 
игнорировали полпреда Мерекалова, у которого Астахов вначале был простым 
переводчиком.
 Шифровки с кратким изложением своих бесед с этими лицами, а иногда и с самим 
Риббентропом, Астахов слал Молотову. Одновременно Астахов направлял лично 
Сталину через дипкурьера полный текст бесед.
 Из сообщений Астахова, которые он представлял, видна эволюция в высказываниях 
немецких представителей. Если в начале 1939 года они лишь намеками касались 
возможности улучшения советско-германских отношений, то уже 30 мая Вайцзеккер 
сделал Астахову прямое предложение о советско-германском компромиссе. В ту же 
ночь Сталин читал шифровку об этой беседе, а на другой день ее текст с 
резолюцией Сталина: «Вне очереди» был разослан Ворошилову, Молотову, Микояну, 
другим членам Политбюро.
 С каждой новой встречей с немцами характер их высказываний становится все 
более «дружественным». Астахов регулярно информировал о них Сталина и Молотова, 
но вот что удивительно: Москва никак не реагировала. Сталин, видимо, обдумывал