сопротивление, и Африканскому корпусу удалось ускользнуть.
      Монтгомери теперь прекратил преследование. Он собирался захватить 
инициативу, когда положение окончательно созреет, но не сейчас. Он 
удовольствовался тем, что отбил стоившую таких огромных потерь последнюю 
попытку Роммеля прорваться в Египет. При сравнительно незначительных 
собственных потерях 8я армия и авиация, находившиеся в Пустыне, нанесли 
тяжелый удар противнику и вызвали новый кризис в его снабжении. Из документов, 
захваченных позже, нам известно, что Роммель находился в весьма стесненном 
положении и настойчиво требовал помощи. Мы знаем также, что в то время он был 
утомленным и больным человеком. Последствия сражения под АламэльХальфой 
сказались через два месяца.
      Наши потери составили 110 офицеров и 1640 солдат. В том числе англичане 
потеряли 984, австралийцы – 257, новозеландцы – 405, южноафриканцы – 65 и 
индийцы – 39. Это была поистине имперская битва, в которой метрополия несла на 
себе основное бремя.
      
Глава восьмая
Ожидание и напряжение 
      
      Хотя решение о двух наших великих операциях по обе стороны Средиземного 
моря уже было принято и подготовка к ним двигалась вперед, период ожидания 
вызывал хотя и сдерживаемое, но исключительное напряжение. Узкий круг людей, 
которые были осведомлены, волновались по поводу предстоящих событий. Те, кто 
ничего не знал, беспокоились, что ничего не происходит.
      Уже 28 месяцев я руководил всеми делами, и в течение этого времени мы 
почти непрерывно несли военные поражения. Мы пережили падение Франции и 
воздушные налеты на Англию. К нам не вторглись. Мы все еще удерживали Египет. 
Мы остались живы, но были приперты к стене. Но и только. С другой стороны, 
какие катастрофы обрушились на нас! Фиаско в Дакаре, потеря всех территорий, 
отвоеванных нами у итальянцев в Пустыне, трагедия Греции, потеря Крита, 
следующие одна за другой неудачи в войне с японцами, потеря Гонконга, разгром 
командования АБДА и захват всех территорий, находящихся в его ведении, 
катастрофа в Сингапуре, захват японцами Бирмы, поражение Окинлека в Пустыне, 
капитуляция Тобрука, неудача, как в то время считали, в Дьепе – все это были 
звенья единой цепи несчастий и неудач, не имевших себе равных в нашей истории. 
То обстоятельство, что мы больше не были одиноки, что теперь в союзе с нами 
были две самые могущественные нации в мире, отчаянно сражавшиеся на нашей 
стороне, безусловно, давало нам уверенность в конечной победе. Но это же 
обстоятельство, устраняя сознание смертельной опасности, лишь развязывало руки 
критикам. Удивительно ли, что при таких условиях весь характер и система 
руководства войной, за которое я нес ответственность, ставились под сомнение и 
вызывали недовольство?
      Было, конечно, весьма примечательно, что в этот мрачный период я не был 
отстранен от власти и мне не предъявляли требований изменить свои методы, с чем,
 как все знали, я никогда бы не согласился. В таком случае я ушел бы со сцены с 
тяжелым грузом на плечах, а плоды, которые наконец собрали бы, приписывались бы 
моему, хотя и запоздалому, уходу. Действительно, весь ход войны должен был 
вотвот измениться. Отныне нас ожидали все возрастающие успехи, почти не 
омрачавшиеся неудачами. Хотя предстояла длительная и тяжелая борьба, 
требовавшая от всех нас самых напряженных усилий, мы достигли вершины перевала, 
и наш путь к победе теперь не только был определенным и верным, но 
сопровождался почти все время отрадными событиями. Я не был лишен права 
участвовать в этой новой фазе войны благодаря единству и силе военного кабинета,
 благодаря доверию, которое мне продолжали оказывать мои политические и 
профессиональные коллеги, благодаря непоколебимой верности парламента и 
неуклонной доброй воле наций. Все это показывает, как много удач бывает в 
человеческих делах и как мало мы должны заботиться о чемлибо другом, кроме 
того, чтобы всеми силами стараться делать все, что мы можем.
      Целый ряд видных деятелей, с которыми я поддерживал различной степени 
близкие отношения, особенно остро чувствовали напряженность этих двух месяцев. 
Один из наиболее влиятельных и способных верховных комиссаров доминионов 
написал пространное письмо, попавшее ко мне в руки и получившее хождение в 
нашем избранном кругу. Этот документ начинался словами: «Эмоциональная ценность 
гна Черчилля, несомненно, весьма велика, но...», и далее следовал длинный 
перечень моих промахов и множество предложений, направленных на то, чтобы 
облегчить бремя, которое я несу, взяв власть у меня из рук. Мой друг лорд 
Тренчард, которого я знал и с которым часто работал на протяжении более 
четверти века, написал внушительное письмо, прислав мне его копию, в котором 
настаивал на всемерной концентрации внимания на действиях бомбардировочной 
авиации.
      Но самые серьезные замечания по поводу наших методов ведения войны 
поступили со стороны сэра Стаффорда Криппса, лорда – хранителя печати. Как 
лидер палаты общин, он занимал положение первостепенного значения. Поэтому я 
очень встревожился, когда по возвращении изза границы в конце августа 
обнаружил, что у него возникли серьезные сомнения относительно морального 
состояния нации и эффективности нашего аппарата, осуществляющего центральное 
руководство войной. В настроении общественности в стране он усматривал широко 
распространенное чувство замешательства и недовольства. Рабочие, по его мнению, 
переживали деморализующее чувство бесполезности, когда они слышали, что оружия, 
для производства которого они напрягали все свои силы, не хватало в Ливии.