Сталину понравится эта идея, мы займемся детальной ее разработкой. Он ответил, 
что они будут очень благодарны за эту помощь, но вопрос о размещении английской 
авиации потребует детального изучения. Я был очень заинтересован этим проектом, 
ибо он привел бы к более ожесточенным боям между англоамериканской авиацией и 
немцами и все это помогло бы завоевать господство в воздухе при более 
благоприятных условиях, чем тогда, когда надо сидеть и ждать возникновения 
опасности над ПадеКале.
      Затем мы собрались около большого глобуса, и я разъяснил Сталину, какие 
громадные преимущества даст освобождение от врага Средиземного моря. Я сказал 
Сталину, что если он захочет опять увидеться со мной, то я в его распоряжении. 
Он ответил, что по русскому обычаю гость должен сказать о своих желаниях и что 
он готов принять меня в любое время. Теперь он знал самое худшее, и мы всетаки 
расстались в атмосфере доброжелательства.
      Встреча продолжалась почти четыре часа. Потребовалось полчаса с небольшим,
 чтобы добраться до государственной дачи номер 7. Хотя я был сильно утомлен, я 
продиктовал после полуночи телеграммы военному кабинету и президенту Рузвельту, 
а затем крепко и надолго заснул с сознанием, что, по крайней мере, лед сломлен 
и установлен человеческий контакт.
      
Глава пятая
Москва. Отношения установлены 
      
      На следующее утро я проснулся поздно в моем роскошном помещении. Был 
четверг 13 августа – этот день всегда был для меня «днем Бленгейма»[64]. Я 
договорился, что в полдень нанесу визит Молотову в Кремле, чтобы разъяснить ему 
полнее и яснее характер различных операций, которые мы имели в виду. При 
встрече я сказал, что было бы вредно для общего дела, если бы вследствие 
взаимных обвинений изза отказа от операции «Следжхэммер» мы были бы вынуждены 
публично доказывать нецелесообразность таких операций. Я разъяснил также более 
подробно политическое значение операции «Торч». Он слушал вежливо, но ничего не 
говорил. Я предложил ему, чтобы моя встреча со Сталиным состоялась в 10 часов 
этим вечером. Позднее, днем, мне сообщили, что удобнее было бы устроить встречу 
в 11 часов вечера. Меня спросили, не захочу ли я взять с собой Гарримана, 
поскольку речь будет идти о тех же вопросах, что и накануне вечером. Я ответил 
«да» и сказал, что мне хотелось бы также взять с собой Кадогана, Брука, 
Уэйвелла и Теддера, которые тем временем благополучно прибыли из Тегерана на 
русском самолете, поскольку существовала опасность возникновения пожара на их 
самолете «либерейтор».
      Прежде чем покинуть эту изысканную строгую комнату дипломата, я 
повернулся к Молотову и сказал:
      
      «Сталин допустил бы большую ошибку, если бы обошелся с нами сурово, после 
того как мы проделали такой большой путь. Такие вещи не часто делаются обеими 
сторонами сразу». 
      
      Молотов впервые перестал быть чопорным.
      
      «Сталин, – сказал он, – очень мудрый человек. Вы можете быть уверены, что,
 какими бы ни были его доводы, он понимает все. Я передам ему то, что вы 
сказали». 
      
      Мы все прибыли в Кремль в 11 часов вечера и были приняты только Сталиным 
и Молотовым, при которых находился их переводчик. Затем начался крайне 
неприятный разговор. Сталин передал мне документ. Когда он был переведен, я 
сказал, что отвечу на него в письменной форме и что Сталин должен понять, что 
мы приняли решение относительно курса, которому надо следовать, и упреки тщетны.
 После этого мы спорили почти два часа. За это время он сказал очень много 
неприятных вещей, особенно о том, что мы слишком боимся сражаться с немцами и 
что если бы мы попытались это сделать, подобно русским, то мы убедились бы, что 
это не так уж плохо; что мы нарушили наше обещание относительно «Следжхэммера»; 
что мы не выполнили обещаний в отношении поставок России и посылали лишь 
остатки после того, как взяли себе все, в чем мы нуждались. Повидимому, эти 
жалобы были адресованы в такой же степени Соединенным Штатам, как и Англии.
      Я решительно отверг все его утверждения, но без какихлибо колкостей. Мне 
кажется, он не привык к тому, чтобы ему неоднократно противоречили. Однако он 
вовсе не рассердился и даже не был возбужден. Он повторил свое мнение, что 
англичане и американцы смогли бы высадить шесть или восемь дивизий на 
Шербурском полуострове, поскольку они обладают господством в воздухе. Он считал,
 что если бы английская армия так же много сражалась с немцами, как русская 
армия, то она не боялась бы так сильно немцев. Русские и, конечно, английская 
авиация показали, что немцев можно бить. Английская пехота могла бы сделать то 
же самое при условии, если бы она действовала одновременно с русскими.
      Я вмешался и заявил, что согласен с замечаниями Сталина по поводу 
храбрости русской армии. Предложение о высадке в Шербуре не учитывает 
существования ЛаМанша. Наконец Сталин сказал, что нет смысла продолжать 
разговор на эту тему. Он вынужден принять наше решение. Затем он отрывисто 
пригласил нас на обед в 8 часов следующего вечера.
      Принимая приглашение, я сказал, что вылечу на самолете на рассвете 
следующим утром, то есть 15го. Джо, казалось, был несколько озабочен этим и 
спросил, не смогу ли я остаться дольше. Я ответил, что, конечно, могу, если это