откровенность. Однако во время беседы господствовала обстановка вежливости и 
достоинства.
      Наступил момент пустить в ход «Торч». Я сказал, что хочет вернуться к 
вопросу о втором фронте в 1942 году, ради чего я приехал. Я не считаю, что 
Франция является единственным местом для такой операции. Есть другие места, и 
мы с американцами приняли решение относительно другого плана, который 
американский президент разрешил мне сообщить секретно Сталину. Сейчас я 
приступил к этому.
      Я подчеркнул большое значение секретности. При этом Сталин привстал, 
улыбнулся и сказал, что, как он надеется, никакие сообщения по этому поводу не 
появятся в английской печати.
      Затем я точно разъяснил операцию «Торч». Когда я закончил свой рассказ, 
Сталин проявил живейший интерес. Прежде всего он задал вопрос, что случится в 
Испании и вишистской Франции. Несколько позднее он заметил, что операция 
правильна с военной точки зрения, однако у него есть политические сомнения 
относительно ее влияния на Францию. Он, в частности, спросил о сроках, и я 
сказал – не позднее 30 октября, однако президент и все мы стараемся передвинуть 
срок на 7 октября. Это, казалось, вызвало большое облегчение у троих русских.
      Я затем говорил о том, какие военные преимущества принесет освобождение 
Средиземного моря – оно даст возможность открыть еще один фронт. В сентябре мы 
должны одержать победу в Египте, а в октябре – в Северной Африке, все время 
удерживая врага в Северной Франции.
      Если к концу года мы сможем овладеть Северной Африкой, мы могли бы 
угрожать брюху гитлеровской Европы, и эта операция должна рассматриваться в 
сочетании с операцией 1943 года. Это и есть то, что мы с американцами решили 
сделать.
      Чтобы проиллюстрировать свои разъяснения, я тем временем нарисовал 
крокодила и объяснил Сталину с помощью этого рисунка, как мы намереваемся 
атаковать мягкое брюхо крокодила, в то время как мы атакуем его жесткую морду.
      Сталин, который был теперь очень заинтересован, сказал:
      
      «Дай бог, чтобы это предприятие удалось». 
      
      Я подчеркнул, что мы хотим облегчить бремя русских. Если мы попытаемся 
сделать это в Северной Франции, то натолкнемся на отпор. Если мы предпримем 
попытку в Северной Африке, то у нас будут хорошие шансы на победу, и тогда мы 
могли бы помочь в Европе. Если бы мы могли овладеть Северной Африкой, то 
Гитлеру пришлось бы отозвать свои воздушные силы, в противном случае мы 
уничтожили бы его союзников, даже, например, Италию, и произвели бы высадку. 
Операция окажет серьезное влияние на Турцию и на всю Южную Европу, и я боюсь 
только того, что нас могут опередить. Если Северная Африка будет завоевана в 
этом году, мы могли бы предпринять смертельную атаку против Гитлера в следующем 
году. Это явилось поворотным моментом в нашем разговоре.
      Сталин затем начал говорить о различных политических трудностях. Не будет 
ли неправильно истолкован во Франции захват англичанами и американцами районов, 
где намечена операция «Торч»? Что мы предпримем в отношении де Голля? Я сказал, 
что мы не хотим, чтобы на этом этапе он вмешивался в операцию. Французы 
(вишистские), вероятно, станут стрелять в деголлевцев, но вряд ли они будут 
стрелять в американцев. Гарриман очень настойчиво поддержал это, сославшись на 
сообщение, которым президент доверяет, от американских агентов на всей 
территории проведения операции «Торч», а также на мнение адмирала Леги.
      В этот момент Сталин, повидимому, внезапно оценил стратегические 
преимущества операции «Торч». Он перечислил четыре основных довода в ее пользу. 
Вопервых, это нанесет Роммелю удар с тыла; вовторых, это запугает Испанию; 
втретьих, это вызовет борьбу между немцами и французами во Франции; 
вчетвертых, это поставит Италию под непосредственный удар.
      Это замечательное заявление произвело на меня глубокое впечатление. Оно 
показывало, что русский диктатор быстро и полностью овладел проблемой, которая 
до этого была новой для него. Очень немногие из живущих людей могли бы в 
несколько минут понять соображения, над которыми мы так настойчиво бились на 
протяжении ряда месяцев. Он все это оценил молниеносно.
      Я упомянул пятую причину, а именно, сокращение морского пути через 
Средиземное море. Сталину хотелось знать, можем ли мы пройти через 
Гибралтарский пролив. Я сказал, что все будет в порядке. Я сообщил ему также об 
изменениях в командовании в Египте и о нашей решимости дать там решающий бой в 
конце августа или в сентябре. Наконец, стало ясно, что всем им нравится «Торч», 
хотя Молотов спросил, нельзя ли осуществить эту операцию в сентябре.
      Затем я добавил:
      
      «Франция подавлена, и мы хотим подбодрить ее». 
      
      Франция поняла значение событий на Мадагаскаре и в Сирии. Прибытие 
американцев приведет к тому, что французская нация перейдет на нашу сторону. 
Это испугает Франко. Немцы, может быть, сразу же скажут французам: «Отдайте нам 
ваш флот и Тулон». Это вновь возбудило бы антагонизм между Виши и Гитлером.
      Я затем коснулся вопроса о возможности использования англоамериканской 
авиации на южном фланге русских армий, чтобы защищать Каспийское море и 
Кавказские горы и вообще сражаться на этом театре. Однако я не говорил о 
деталях, поскольку нам, конечно, надо было сначала выиграть нашу битву в Египте 
и я не был знаком с планами президента относительно участия американцев. Если