принесет какуюнибудь пользу, и что во всяком случае я останусь еще на день. Я 
воскликнул затем, что в его позиции не чувствуется уз товарищества. Я проделал 
большой путь, чтобы установить хорошие деловые отношения. Мы сделали все 
возможное, чтобы помочь России, и будем продолжать это делать.
      Мы были покинуты в полном одиночестве в течение года в борьбе против 
Германии и Италии. Теперь, когда три великие нации стали союзниками, победа 
обеспечена, при условии, если мы не разойдемся и т. д. Когда я говорил это, я 
был несколько возбужден, и, прежде чем сказанное мною успели перевести, Сталин 
заметил, что ему нравится тон моего высказывания. После этого начался разговор 
в несколько менее напряженной атмосфере.
      Сталин начал длительное обсуждение, касающееся двух русских минометов, 
стреляющих ракетами, действие которых, по его словам, было опустошительным. Он 
предложил показать их нашим экспертам, если они могут обождать. Он сказал, что 
предоставит нам всю информацию об этих минометах, но не будет ли нами дано 
чтонибудь взамен? Не должно ли существовать соглашение об обмене информацией 
по поводу изобретений? Я сказал, что мы дадим им все, не торгуясь, за 
исключением лишь тех приспособлений, которые, если они окажутся на самолетах 
над вражескими позициями и будут сбиты, сделают для нас более трудной 
бомбардировку Германии. Он согласился с этим. Он также согласился с тем, чтобы 
его военные представители встретились с нашими генералами, и такая встреча была 
намечена на 3 часа дня.
      Я сказал, что им потребуется по крайней мере 4 часа, чтобы полностью 
разобраться в различных технических вопросах, связанных с операциями 
«Следжхэммер», «Раундап» и «Торч». Он както заметил, что операция «Торч» 
«правильна с военной точки зрения», но что политическая сторона дела требует 
более деликатного, то есть более внимательного отношения. Время от времени он 
возвращался к «Следжхэммеру» и выражал свое недовольство по этому поводу.
      Когда он сказал, что наше обещание не было выполнено, я ответил:
      
      «Я отвергаю это заявление. Каждое обещание было выполнено». 
      
      И я сослался на памятную записку, которую передал Молотову. Он как будто 
извинился, заявив, что выражает свое искреннее и честное мнение, что между нами 
нет недоверия, а существует только расхождение во взглядах.
      Наконец, я задал вопрос по поводу Кавказа. Намерен ли он защищать горную 
цепь и каким количеством дивизий? При обсуждении этого вопроса он послал за 
макетом хребта и совершенно откровенно и с явным знанием дела разъяснил 
прочность этого барьера, для защиты которого, по его словам, имеется 25 дивизий.
 Он указал на различные горные проходы и сказал, что они будут обороняться. Я 
спросил, укреплены ли они, и он ответил: «Да, конечно». Линия фронта русских, 
до которой враг еще не дошел, находилась севернее основного хребта. Он сказал, 
что им придется держаться в течение двух месяцев, когда снег сделает горы 
непроходимыми. Он заявил, что вполне уверен в том, что они смогут это сделать, 
а также подробно говорил о силе Черноморского флота, который был сосредоточен в 
Батуми.
      Вся эта часть беседы была менее напряженной, однако, когда Гарриман задал 
вопрос по поводу планов доставки американских самолетов через Сибирь, на что 
русские лишь недавно дали согласие после продолжительных настояний американцев, 
он ответил отрывисто: «Войны не выигрывают планами». Гарриман все время 
поддерживал меня, и ни один из нас не сделал ни малейшей уступки и не произнес 
ни одного горького слова. Сталин раскланялся с нами и протянул мне на прощание 
свою руку, и я пожал ее.
      14 августа я сообщил военному кабинету следующее:
      
      «Мы спрашивали себя, какова причина этого явления и такой перемены после 
того, как накануне вечером мы достигли благоприятной почвы. Мне кажется 
наиболее вероятным, что его Совет комиссаров воспринял известие, которое я 
привез, не так хорошо, как он. Возможно, они обладают большей властью, чем мы 
думаем, но меньше знают дело. Возможно, он фиксировал свою позицию для будущих 
целей и в их интересах, а также давал выход своему раздражению. Кадоган говорит,
 что переход на такой более жесткий тон последовал за открытием переговоров 
Идена в рождественские дни, а Гарриман говорит, что эта тактика была также 
использована в начале миссии Бивербрука. 
      Мое обдуманное мнение таково, что в душе, поскольку она есть у него, 
Сталин знает, что мы правы и что шесть дивизий в операции «Следжхэммер» не 
принесли бы ему пользы в этом году. Больше того, я убежден, что его уверенное и 
быстрое военное суждение делает его сильным сторонником операции «Торч». 
Помоему, не исключено, что он внесет поправки. Я не отказываюсь от такой 
надежды. Во всяком случае я уверен, что лучше было объясниться так, а не 
каклибо иначе. Никогда за все время не было сделано ни малейшего намека на то, 
что они не будут продолжать сражаться, и я лично думаю, что Сталин вполне 
уверен в том, что он победит. 
      Я делаю большую скидку, учитывая напряжение, которое они испытывают. 
Наконец, я думаю, что они хотят полной огласки нашего визита». 
      
      Ниже приводится памятная записка, которую Сталин вручил мне:
      
      Премьер Сталин – премьерминистру 
      13 августа 1942 года 
      «В результате обмена мнений в Москве, имевшего место 12 августа с. г., я