один ученый по обе стороны Атлантического океана. Тем не менее, если бы 
американцы не захотели взяться за это дело, мы, несомненно, продолжали бы его 
своими собственными силами в Канаде или же – если бы канадское правительство 
проявило колебания – в какойлибо другой части империи.
      Однако я был очень рад, когда президент сказал, что, по его мнению, 
Соединенным Штатам надо будет заняться этим. Поэтому мы совместно приняли это 
решение и договорились об основах соглашения. Я продолжу этот рассказ в одном 
из следующих томов. Но в то же время я отмечаю, что у меня нет сомнений в том, 
что именно достижения в Англии и уверенность наших ученых в конечном успехе 
произвели на президента то впечатление, которое привело его к принятию этого 
важного и имевшего большие последствия решения.
      В тот же день я передал президенту Рузвельту следующую записку по поводу 
неотложных стратегических решений, которые нам предстояло принять:
      
      «Секретно. 
      20 июня 1942 года 
      1. Продолжающиеся большие потери судов на море представляют для нас 
величайшую и самую непосредственную угрозу. Какие дальнейшие меры могут быть 
теперь приняты, чтобы уменьшить потери судов, помимо тех, которые уже 
проводятся? Когда будет начата система конвоев в Карибском море и в 
Мексиканском заливе? Существуют ли ненужные перевозки, которые могут быть 
сокращены? Должны ли мы строить больше эскортных судов за счет торгового 
тоннажа и если так, то насколько? 
      2. Мы должны продолжать подготовку к осуществлению «Болеро», если 
возможно, в 1942 году, но наверняка в 1943 году. Все это дело сейчас проводится 
в жизнь. Ведется подготовка к высадке 6 или 8 дивизий на побережье Северной 
Франции в начале сентября. Однако английское правительство не одобряет операцию,
 которая наверняка приведет к катастрофе, ибо это не поможет России, в каком бы 
тяжелом положении она ни находилась, скомпрометирует и подвергнет французское 
население мести нацистов и сильно задержит основную операцию в 1943 году. Мы 
твердо придерживаемся точки зрения, что в этом году не должно быть существенной 
высадки во Франции, если только мы не намерены там оставаться. 
      3. Ни один ответственный английский военный орган пока что не был в 
состоянии составить план на сентябрь 1942 года, который имел бы какойлибо шанс 
на успех, если только немцы не будут совершенно деморализованы, вероятность 
чего отсутствует. Имеют ли какойлибо план американские штабы? В каких пунктах 
они хотят нанести удар? Какие имеются десантные и транспортные суда? Кто из 
офицеров мог бы взять на себя командование этой операцией? Какие требуются 
английские войска и какая помощь? Если может быть найден план, дающий 
достаточные шансы на успех, правительство его величества будет сердечно 
приветствовать его и полностью разделит со своими американскими товарищами риск 
и жертвы. Это остается нашей установленной и согласованной политикой. 
      4. Однако в случае если не может быть составлен никакой план, в котором 
вполне уверен какойлибо ответственный орган, и если вследствие этого 
невозможны никакие бои существенного масштаба во Франции в сентябре 1942 года, 
то что другое мы предпримем? Можем ли мы позволить себе бездействовать на 
Атлантическом театре в течение всего 1942 года? Не должны ли мы подготовить в 
общих рамках «Болеро» какуюлибо другую операцию, при помощи которой мы можем 
добиться выгодных позиций, а также прямо или косвенно снять некоторое бремя с 
России? В этом свете и на этом фоне надо изучить операцию во Французской 
СевероЗападной Африке». 
      
      Поздно вечером 20 июня поезд президента повез нас обратно в Вашингтон, 
куда мы прибыли около 8 часов на следующее утро. Я бегло просмотрел газеты, 
посвятил час чтению телеграмм, позавтракал, навестил Гарри, находившегося по 
другую сторону коридора, и затем направился к президенту в его кабинет. Меня 
сопровождал генерал Исмей. В это время президенту вручили телеграмму. Он молча 
передал ее мне. В ней говорилось: «Тобрук капитулировал, 25 тысяч солдат взято 
в плен». Это было настолько неожиданно, что я не мог поверить этому. Поэтому я 
попросил Исмея запросить Лондон по телефону. Через несколько минут он принес 
следующую телеграмму, которая только что пришла от адмирала Харвуда[57] из 
Александрии:
      
      «Тобрук пал, и положение настолько ухудшилось, что существует возможность 
сильного воздушного налета на Александрию в близком будущем. Учитывая 
приближающийся период полнолуния, я направляю все соединения восточного флота к 
югу от канала в ожидании событий. Я надеюсь вывести из дока «Куин Элизабет» к 
концу этой недели»[58]. 
      
      Это был один из самых тяжелых ударов, которые я перенес во время войны. 
Были неприятны не только военные последствия, но это затронуло и репутацию 
английской армии. В Сингапуре 85 тысяч солдат сдалось меньшему числу японцев. 
Теперь в Тобруке гарнизон в 25 тысяч (фактически 33 тысячи) закаленных солдат 
сложил оружие перед противником, имеющим, возможно, вдвое меньшую численность. 
Если бы это оказалось характерным для морального состояния армии в Пустыне, то 
никакие меры не могли бы предотвратить катастрофу, которая нависла в 
СевероВосточной Африке. Я не пытался скрыть от президента полученный мной удар.
 Это был тяжелый момент. Одно дело поражение, но другое дело – бесчестие. Ничто 
не могло бы превзойти сочувствия и благородства моих двух друзей.
      Не было упреков, не было сказано ни одного нелюбезного слова.