аплодисментами этот совсем непонятный и нелепый возглас. 

- Да смотри же! Этот хулиган - тот самый тип, что пытался во время выставки на 
нашем павильоне флаг содрать! - шепнула мне Наташа, между тем как этот 
немолодой уже человек с перекошенным лицом и котелком на затылке, с колодкой 
боевых орденов на пиджаке продолжал испускать страшные по одной своей 
непонятности проклятия: "Стервецы! Скоты! Наших расстреливают!" 

"Кого - "наших"? - хотелось спросить,- и о чем же думают все эти окружающие нас 
французы? Кто они - роялисты? И куда девалась полиция?" 

Мы вышли на Елисейские поля и не торопясь направились вслед за прошедшей уже на 
площадь Согласия колонной манифестантов. Оттуда раздавались напомнившие войну 
редкие пулеметные очереди. 

Не успели мы, однако, пройти и половину расстояния, как навстречу нам понеслись 
без оглядки охваченные паническим страхом сперва одиночные молодчики, а затем и 
группы людей без шляп, с прилизанными по моде на затылок волосами. 

- Да ведь это те же самые стервецы, что мы встречаем постоянно в вагоне из 
Сен-Жермена, играющими в "белотт" и с презрением поворачивающимися ко мне 
спиной. В одном из них, особенно наглом, я в свое время признал сынка нашего 
соседа, разбогатевшего на перепродаже военного лома. Да и не про них ли 
вспоминал на обеде у Глазера профессор Женневе? 

Пробравшись мимо освещенных пожаром окон морского министерства, горящих киосков 
и перевернутого кем-то автобуса, мы, опрашивая встречных, с трудом выяснили 
происшедший здесь эпизод: оказалось, что фашистские молодчики из отрядов 
"летучей охраны" открыли огонь по манифестантам, которые пытались пройти в 
палату и передать свои справедливые требования насмерть перепуганным депутатам. 


* * * 

- А каково ваше впечатление о беспорядках шестого февраля? Я ведь вас встретил 
в тот день на Шан Элизе,- задал мне неожиданно неприятный вопрос начальник 
иностранного отдела префектуры полиции. 

Это был хорошо меня знавший по службе во время войны отставной майор Эйду. Для 
урегулирования положения некоторых наших работников мне частенько приходилось 
бывать у него по просьбе торгпредства. 

- Вот я большого роста, а вы маленького,- пробовал я отшутиться,- и потому вы 
меня заметили, а я не имел удовольствия вас приметить. 

Но Эйду не успокаивался: очень уж он был заинтригован и потому, с необычной 
быстротой удовлетворив все мои ходатайства, он опять вернулся к моим 
впечатлениям о шестом февраля. 

- Самое отвратительное. Лучшими типами явились, пожалуй, ваши собственные 
"флики", исполнявшие по крайней мере свой долг, обходя, например, осмысленно и 
осторожно таких невольных посторонних зрителей, как мы с женой. А вот вспоминая 
вашу, так называемую "золотую" молодежь, позвольте вам сказать, что она 
способна столь же легко показать пятки немцам, как и вашим собственным "Gardes 
mobiles"{31}. 

- Ах, вы правы, генерал. Мы приходим в отчаяние от нашего нового поколения. 
Никакого сознания гражданского достоинства,- вздыхал этот верный слуга "двухсот 
семейств". 

- Жоффр был, пожалуй, прав,- напомнил я Эйду,- когда, сокрушаясь о тяжелых 
людских потерях, он предсказывал, что после войны во французской нации 
образуется пропасть, которая неизвестно какими элементами будет заполнена. 

Заполнил эту пропасть французский трудовой народ, ответивший на неудавшийся 
фашистский путч сначала демонстрацией и забастовкой, а через несколько месяцев 
круто повернувший "влево" руль внутренней политики своей страны. 

За свой век мне пришлось быть свидетелем многих забастовок. Припоминаю даже, 
что лишение света и воды Петербурга в 1905 году впервые открыло мне глаза на 
мощь рабочего класса. И все же до весны 1936 года в Париже я не представлял 
себе, сколь сильна может быть революционная пролетарская дисциплина - эта 
верная союзница всякого забастовочного движения. 

Как по приказу главнокомандующего, разом закрылись ворота фабрик и заводов, 
опустились серые железные ставни банков и магазинов... 

Из закопченных фабричных окраин 

Вышел на улицу новый хозяин...