А после полудня позвонил мне на службу в торгпредство один из "старых хозяев", 
совсем еще молодой директор крупного пред-ириятия - покупателя наших товаров. 

- Простите, господин Игнатьев, нашу неаккуратность. Мы никак не можем вовремя 
попасть к вам. Представьте, мы с утра продолжаем сидеть и смотреть в окно через 
улицу на наше собственное управление, в которое доступ нам закрыт, и оттуда мы 
ни одной справки получить не можем. На заводе происходит то же самое: рабочие 
заняли все цеха и охраняют наши станки от повреждений чьей-либо вражеской рукой.
.. 

Судя по несвязной речи моего обычно хладнокровного клиента, он, казалось, 
больше был изумлен, чем озлоблен. Кому в этот день принадлежали и станки и 
заводы, определить было мудрено. 

Забастовка коснулась и ресторанов, без которых, однако, большинство рабочих и 
служащих обойтись не могло, так как они заменяли им столовые. 

- Как быть? - сказал я Наташе, прочитав на вывеске нашего обычного ресторана 
"Бернар" надпись: "Закрыт по случаю забастовки".- Пойдем на вокзал "Сен-Лазар", 
там в буфете найдем что-нибудь закусить. 

Оказалось, впрочем, что мы и до угла улицы не дошли, как услышали возгласы 
знакомых нам гарсонов ресторана "Бернар", собравшихся в крохотном соседнем 
"bistrot", трактирчике, на заседание забастовочного комитета. 

- Сюда, сюда,- звали они меня,- мы не можем отпустить нашего генерала без 
завтрака. 

А я лишний раз почувствовал, что не мне оказывают внимание, а моей Советской 
Родине. 

* * * 

Последним видением Парижа 1936 года явился для меня национальный праздник 14 
июля. 

Меня не раз тянуло в такие дни смешаться с парижской толпой и послушать на 
грубоватом, но таком сочном "argo" меткие оценки парижанами и правителей, и 
существующих порядков. Что думают о России, доходит ли до этих столь легко 
воспламеняющихся людей ее горячее дыхание? 

В этом году, уложив чемоданы перед отъездом в Москву, я решил пойти на площадь 
Республики, где должна была состояться организованная впервые во Франции 
легальная демонстрация Народного фронта. 

Я оказался среди бурлящего моря трудящегося парижского люда, окружавшего 
высокую, наспех обитую, деревянную трибуну. Ни одного полицейского "ажана", ни 
одного военного и очень мало знакомых, из которых одни титуловали меня "Mon 
gnral!", а другие, тут же - "Camarade!". 

Они потащили меня на трибуну, где Марсель Кашен, Морис Торез и Габриель Пери 
горячо жали мне руку, где лицемерно любезный Леон Блюм не преминул сделать мне 
очередной комплимент, а Эррио, забыв совсем еще недавнее прошлое, как будто со 
мной и не расставался. 

- Vive la Russie! Vive les Soviets! - доносились до меня с разных сторон 
приветствия. И эти слова не только радовали, но и налагали на плечи какую-то 
новую и, как мне казалось, серьезную ответственность. 

Когда, девятнадцать лет назад, в день Перемирия первой мировой войны мне 
кричали "Vive la Russie!"-, я ощущал ту отраду, что испытываешь на пиру, когда 
на нем поминают добрым словом уже отсутствующего гостя. А вот теперь, на 
трибуне Народного фронта, на меня смотрят как на равноправного участника этого 
праздника. Их праздник уже был и моим праздником. 

Я был горд за свою Советскую Родину. Куда девались проволочные заграждения 
Клемансо? Что осталось от всех военных и политических авантюристов? Великие 
идеи марксизма-ленинизма стали достоянием трудового народа Франции. Моя родина 
притягивала к себе взоры и надежды угнетенных людей. Понятия "свобода" и 
"справедливость" стали неотделимы от представления о Стране Советов. 

Ни дипломатического паспорта, ни военного звания я еще не имел, но, как 
гражданин своей страны, я никогда не держал так высоко голову, как на этом 
французском народном торжестве. 

Парижский трудовой люд превратил свой национальный праздник в праздник победы 
Народного фронта, на котором французские коммунисты сумели организовать 
народные массы и показать их политическую зрелость.