Было еще совсем темно, когда, на пути из Москвы, при переезде французской 
границы нас, крепко спавших в купе международного вагона, разбудил стук в дверь 
и яркий свет электрического фонарика. 

- Таможенный досмотр! - объяснили двое мужчин в знакомых мне издавна 
французских кепи. 

- Citoyens de 1'URSS! Граждане СССР! - как бы хвастаясь знанием еще редко 
употреблявшегося титулования нашей страны, заявили вошедшие, возвращая нам наши 
паспорта. Они с любопытством разглядывали забитые до потолка чемоданами, 
корзинами и кошевками полки нашего купе. Особенно их, видимо, заинтересовали 
торчавшие из кошевок бутылки. 

- Неужели в России есть вино? - расспрашивали они. 

- Как же, как же! - ответила проснувшаяся Наташа.- И не хуже вашего. Посмотрите,
 мы и варенье везем. Сколько следует за него пошлины? А вот и яблоки - 
коричневые, вот и крымские. Попробуйте, таких у вас нет! 

Тогда и я в свою очередь решил использовать необычно вежливое отношение 
таможенников и без обиняков поставить вопрос о том запретном товаре, каким 
являлся во Франции табак. Но и он их не смутил, хотя папиросами были забиты все 
мои карманы. 

- Курите на здоровье и вашу родину поминайте. Ах, если бы вы только знали, 
какого вздора наслушались мы про вашу страну! - заявили таможенники, покидая 
нас. 

Большевики давно перестали устрашать простых людей во Франции. 

Глубоко скрытую симпатию к советским людям проявляло в ту пору большинство 
мелких служащих. Экономический кризис 1930 года и непрерывный рост цен на 
продовольствие заставляли все чаще обездоленных судьбой обращать свои взоры к 
Стране Советов, в которой день ото дня непрерывно возрастало благосостояние 
народа. 

Я уже привык, что не только на пассажиров с номерами "Юманите" в руках, но и на 
контролеров, проверявших железнодорожные билеты при ежедневных моих поездках из 
Сен-Жермена в Париж, можно было рассчитывать как на верных друзей нашей 
Советской Родины. Тайный пароль у меня с ними был простой: простригая билеты, 
они всегда проходили мимо меня, не требуя билета. 

"Мы вас знаем, вы - с нами",- как бы безгласно подтверждали генералу с розеткой 
Почетного легиона в петлице эти железнодорожники - члены самой крепкой в ту 
пору профсоюзной организации. 

Подобные знаки внимания со стороны "малых сих" поднимали дух, позволяли 
смотреть поверх непрекращавшейся травли. 

Попробуешь, бывало, взять у вокзала такси, а получаешь дерзкий ответ на русском 
языке: "Такого-то и растакого-то русские шофера не возят!" Раскроешь 
эмигрантскую газету и прочтешь статью, посвященную нашему возвращению из Москвы.
 "Странная болезнь Игнатьева" - озаглавлена она. "Когда один из лечащих врачей 
высказал предположение об отравлении, Игнатьев ухватился за эту" версию и 
считает, что в Москве было ему подсыпано в пищу толченое стекло. Он убежден, 
что дни его сочтены". 

И в это море клеветы на Советский Союз было брошено слово правды. Вскоре после 
нашего возвращения в газетных киосках появился номер журнала "Вю" с богатым 
репортажем и фотоиллюстрациями нашего строительства и серией статей участников 
поездки. Этот журнал произвел в Париже большую сенсацию. Номер трижды 
перепечатывался, распространялся по всем провинциям и колониям Франции и за 
границей. Такова была жажда простых людей знать правду о СССР. 

На родине я ощутил себя в едином строю с твердо ставшим на путь социализма 
советским народом. Смешно и вместе с тем постыдно бывало мне слушать подлую 
ложь о Советской России людей бывшего "привилегированного" класса, покинувших 
родину навеки и ставших ее предателями. 

* * * 

В каких бы странах я ни бывал, с кем бы ни встречался, я никогда не терял 
ощущения родной земли под ногами, а уж теперь, по возвращении из России, мне в 
Париже стало невтерпеж. 

Лицо города представляют не одни ведь только здания, но и люди, их населяющие, 
и вот люди, с которыми я только что мельком, на протяжении всего нескольких 
недель, встречался в Москве, стали мне более родными, чем парижские друзья, с 
которыми я прожил уже более двадцати лет, но с которыми мне не о чем было 
больше говорить.