Многие из них сами, впрочем, первыми закрыли перед нами двери, и я помню, сколь 
мы были удивлены, получив как-то приглашение на обед от бывшего редактора 
литературного отдела газеты "Фигаро" Глазера. 

- Это дружеский обед - парадно не одеваются! (то есть во фраки или смокинги),- 
предупреждал по телефону хозяин, интересуясь увидеть русского человека, бывшего 
царского офицера, вернувшегося из России "во здравии и благоденствии". 

Квартира Глазера находилась в самом аристократическом квартале неподалеку от 
Елисейских полей, но она, как бы следуя примеру своих хозяев, полиняла. Не 
тронулись с места ни банальные современные кресла стиля "под Людовика XIV", ни 
традиционные створчатые стеклянные двери, отделявшие салон от столовой, но и 
обивка кресел, и роскошные шелковые занавесы повыцвели, а двери уже давно не 
сдвигались. Ни пальм, ни растений в угловых вазонах уже не было, и только 
несколько брошенных на обеденный стол невзрачных цветков напоминали о поздней 
осени и о любимых когда-то хозяйкой этого дома красивых орхидеях. 

Со стены из старинной овальной рамы глядела на нас прелестная брюнетка, в 
которой уже с трудом можно было узнать хозяйку. 

- Как хорош этот Фламмэнг! Вы как живая! Настоящая фарфоровая куколка! 
рассыпалась в комплиментах одна из гостей, еще более разоренная, как я уже знал,
 чем хозяйка. 

- Вы же должны его помнить! - обратилась она ко мне.- Фламмэнг в молодости 
ездил в Россию и написал прекрасный портрет вашей вдовствующей императрицы. 

- Как же, как же. В красном платье. Он стоял у нас в офицерской столовой. Но с 
тех пор слава, а еще больше деньги - нажива, погубили, как и многих других, 
искусство этого большого мастера. Он, правда, разбогател, но все женщины на его 
портретах одинаково красивы и, увы, одинаково банальны. 

- Мне всегда говорили, что таланты у всех великих художников и писателей 
проявлялись в дни их бедности. 

- Это большое утешение,- съязвила уже совсем не по моде одетая одна из 
переживших свою славу популярных артисток. 

- Ну, на войне,- продолжал я,- Фламмэнг искупил свои грехи перед искусством. Он 
показал себя настоящим патриотом, и я был немало поражен встретить старика за 
работой в окопах под Реймсом. 

- Но ты, мой друг, не заметил,- возразил хозяин,- что он, увы, "потерял" руку, 
а это все равно, что журналисту потерять перо. Молодой художник Скотт и тот его 
забил. 

И разговор продолжал вращаться вокруг теней прошлого, подобных писателю Полю 
Бурже или драматургу Бернштейну, давно оторвавшихся от жизни, шагавшей уже по 
новым и неведомым им путям. 

- Да, вот вспоминаешь былое, и горько становится думать, сколько друзей теряешь.
 Вот ты, Алексей,- обратился Глазер ко мне, так что все обедавшие смолкли,- мы 
все считали тебя другом Франции, ну а теперь оказалось, что ты вовсе не друг! 

И, демонстративно повернувшись ко мне, он стал ждать моего ответа. 

- Это неверно, мой милый, не я изменил Франции, а она мне изменила. Я увлекался 
ею, как увлекаются красивой, полной тонкого остроумия женщиной, и я не виноват 
в том, что она отвернулась от меня и пошла с врагами моей родины или, что то же,
- с моими злейшими личными врагами. Теперешние правители Франции перестали 
считаться с собственным трудовым народом, который для меня дорог и для которого 
дорога моя родина. 

И во время этой горячей реплики я заметил побагровевшее от возмущения лицо 
какого-то седеющего элегантного господина в модном смокинге с большой розеткой 
Почетного легиона в петлице. 

"Враг! - решил я про себя.- Наверно, фашист какой-нибудь!" 

Но не успел я смолкнуть, как почтенный джентльмен, нарушая всякий этикет, стал 
стучать ножом по стакану, просить у хозяина :лова. 

- Ты ошибаешься,- обратился он к Глазеру,- генерал был слишком к нам 
снисходителен и не сказал поэтому и четверти того, что он про нас думает. 
Франция! Да в какой же стране научные лаборатории могут стоять без работников, 
а госпитали уже веками не ремонтироваться и не отвечать самым скромным 
медицинским требованиям? А мог ли ты себе представить в прежнее время в Париже 
студентов, освистывающих почтенных профессоров, чересчур, по их мнению, 
требовательных! Что можно думать, я спрашиваю тебя, в стране, где царит