него вброд, или по такому же хорошему мосту, как теперь? Если Игнатьев 
согласился бы все это объяснить той небольшой, но избранной группе журналистов, 
писателей, врачей, промышленников, которые отправятся в поездку по России, да 
взял бы, кроме того, на себя скромную, но ответственную должность переводчика, 
да написал бы еще одну-две хороших статьи, то он сделал бы очень важное и для 
Франции и для Советского Союза 

Дело. 

В полпредстве нашем отнеслись к подобному проекту сочувственно, но о 
французской визе хлопотать отказались. 

- Сами, Алексей Алексеевич, похлопочите, у вас везде есть приятели,сказал 
советник. 

И вот снова оказался я в знакомом кабинете генерального секретаря французского 
министерства иностранных дел на Кэ д'Орсэ. 

"Милый генерал,- сказали мне там,- нам вас так жалко. Ведь дальше вашей границы 
вы не проедете. Там вас и расстреляют. Зачем вы это делаете? В конце концов 
визу на выезд мы вам дадим, но на возвращение во Францию вам придется хлопотать 
в нашем посольстве в Москве". 

"Не очень-то я здесь стал желательным",- подумалось мне. 

* * * 

Наш отъезд в Москву стал, конечно, известен такому постоянному осведомителю 
белоэмиграции о советских делах, как газета Милюкова "Последние новости", и 
послужил лишним предлогом облить меня грязью. 

Мать пожелала меня видеть. 

Грустной была наша встреча на нейтральной почве, во второклассном французском 
ресторанчике. Обрадованный желанием свидеться, я все же был огорчен, что мама 
не решилась принять блудного сына у себя на квартире. 

- У меня к тебе просьба,- сказала она,- привези мне из России мешочек родной 
земли. Не хочу, чтобы на мой гроб бросали французскую землю... 

По возвращении в Париж после нашей поездки мы, конечно, мешочек с землей 
доставили, и Софья Сергеевна еще долгие годы выдавала, в знак особого 
благоволения, по чайной ложечке родной земли на похороны все более 
малочисленных, уходящих на тот свет, своих друзей. 

День нашего отъезда из Парижа несколько раз откладывался, и в конце концов нам 
с женой не суждено было услышать одновременно голос московского кондуктора. 
Наташа, в роли переводчика, выехала накануне с группой промышленников, 
стремившихся завязать с Советским Союзом торговые отношения и посему не 
приглашенных ехать в одном и том же вагоне с "незаинтересованными экспертами", 
каковыми мнили себя спутники Вожеля. 

Ничто все же не могло меня огорчить в счастливый день отъезда. В приподнятом 
настроении я подъехал вечером к старому, хорошо знакомому Северному вокзалу, 
приказав носильщику нести чемодан в международный вагон "Paris - Moscou" - 
"Париж - Москва". 

Слова эти я с особенной гордостью подчеркнул и пошел к турникету пробивать 
лежавший у меня в кармане билет. Но едва вступил я на платформу, как какой-то 
господин, уже, видимо, поджидавший моего приезда, пригласил меня войти в 
стоявший тут же небольшой вагон местного сообщения, на котором я успел лишь 
прочитать надпись: "Брюссель". 

Носильщик мой, ничего не подозревая, прошел вперед и скрылся в толпе. 
Протестовать, объясняться с задержавшим меня джентльменом было излишне: "шпики",
 как их именовали по-русски, "флики" - по-французски,- все эти необходимые 
блюстители порядка распознавались, к великому их собственному огорчению, с 
первого же взгляда. 

Сижу я, запертый в купе второго класса с опущенной этим агентом занавеской, и 
думаю горькую думу: неужели в последнюю минуту сорвалось? Что же думает Вожель? 
Он, вероятно, и не подозревает о моей горькой судьбе. 

Некоторым утешением явился принесенный носильщиком чемодан, но поезд не 
двигался, и хотя военному человеку подобало быть выдержанным и терпеливым, но 
все же сидение на Северном вокзале показалось мне тяжким. Единственным 
утешением явился лязг сцеплений моего вагона, доказывавший, что я все же уезжаю.
 И вдруг поднявшиеся в эту минуту крики с крепкими русскими словечками 
объяснили, почему меня упрятали в отдельный вагон. Через приподнятый край 
вагонной занавески я убедился, что кричала небольшая толпа белоэмигрантов, из