которой вслед нашему поезду подымались мало дружественные кулаки. 

Французы, видимо, решили показать свою полную "политическую объективность". 
Отойдя на приличное расстояние от Парижа, мчавшийся экспресс внезапно 
остановился, двери моего купе открылись, и французы, и поддерживая, и 
подсаживая, проводили меня по железнодорожному полотну, уже в полной темноте, 
до международного вагона. Там меня ждали приветливые лица моих спутников, 
теплые рукопожатия. 

После вынужденного одиночества в течение нескольких часов отрадно было 
очутиться если не среди друзей, то во всяком случае с дружественно настроенными 
к моей родине людьми, ехавшими с искренним намерением рассеять туман невежества 
и лжи, окутавший за рубежом СССР. 

Поезд мчался. Мир клеветы, злобы и ненависти к моей родине, в котором пришлось 
прожить столько лет, остался позади. 

* * * 

К нашей границе мы подъехали на второй день под вечер. Иностранцы открывали 
окна, выскакивали на площадки вагонов, чтобы не пропустить и заснять знаменитую 
арку с надписью "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Мне было отрадно 
увидеть наших пограничников в темно-зеленых гимнастерках и таких ладных русских 
сапогах. Как встретит меня родная страна? Узнает ли? Не разочарует ли?.. Там, в 
нашем парижском торгпредстве, я давно уже чувствовал себя как дома, дирижируя 
хором: 

Так ну же, Красная, 

Сжимай же властно... 

Свой щит мозолистой рукой... 

Слова эти особенно приходились мне по душе. А вот тут, выходя из вагона, мне 
показалось, что я вхожу не в свой родной старый дом, а в какой-то новый и 
совсем мне незнакомый. Только от носильщиков, да и то в необычно чистых 
фартуках, повеяло старинкой. Но что это за люди в белоснежных кителях и 
фуражках нового образца с какими-то вышивками, заменившими на фуражках кокарды, 
а главное - без бород, без усов, с наголо выбритыми головами? Они вежливо 
расспрашивают о содержании бесчисленных чемоданов моих спутников. Один везет 
целый склад консервов. "В России же нечего есть!" - объясняет он. Другой - 
большую походную кровать, третий - "tub" для умывания. 

Новые досмотрщики совсем не похожи на прежних таможенный чиновников. Но какие 
звания они носят, как следует величать этих скромных военных с маленькими 
треугольничками и кубиками не на стоячих, как в старину, а на отложных 
воротниках? А речь-то всех этих людей - наша родная, русская. И когда, после 
осмотра багажа, я, не торопясь, направлялся к своему русскому поезду, то уже 
чувствовал себя освоившимся. 

* * * 

Коротки наши июньские ночи, и первый луч солнца открыл мне то, что казалось 
самым дорогим, хотя бы только потому, что этого за границей не сыщешь: наши 
милые полевые цветочки - и розовая кашка, и причудливые колокольчики, и даже 
назойливые желтые лютики, покрывавшие разноцветной пеленой откосы 
железнодорожного пути,- украшали и будут всегда украшать нашу русскую жизнь, 
заставляя забывать и о снежных метелях, и о крещенских морозах. 

А вот и мои родные белоствольные березы. 

"Да,- думалось мне,- стоило все перенести, что выпало на долю, лишь бы дожить 
до этого утра!" 

Первой большой остановкой оказалась Вязьма. Иностранцы еще спали, а я, прежде 
чем выйти на перрон, долго не мог оторвать глаз от запрудившей его толпы. Кто 
же эти люди? Я их не узнаю. Ведь Вязьма - это ближайшая соседка нашему Ржеву, и 
глаз мой с детства привык к виду крестьянской толпы в разноцветных кумачовых 
косоворотках, грузных сапожищах, в платочках, босиком. А теперь все одеты иначе.
 Женщины в ботинках. Вместо картузов - кепки. Нет ни усов, ни бород. Толпа не 
гудит. 

Когда, по возвращении в Париж, пришлось встретить одного престарелого русского 
генерала, задавшего мне вопрос: "А что же думает народ?", то я, вспомнив о 
проезде через Вязьму, ответил: "Того народа, о котором вы в Париже думаете,- 
нет! Есть другой, новый, советский народ!.." "Вот этого-то мы и не учли, и в 
этом была наша ошибка!" - горько вздохнул этот старый царский служака. 

* * *