гармонии! - просила сидевшая подле меня Наташа. 

Из всех наших картин сохранился лишь портрет кисти неизвестного художника XVIII 
века. Милый взгляд голубых очей женщины, придерживающей рукой спадающее с плеча 
платье, как и звуки творений великого музыканта, заставляли забывать все 
горькое, что накапливалось за день на душе, и вселяли веру в лучшее и радостное 
будущее. 

Глава восьмая. На побывке 

Шел уже шестой год со дня передачи мною всех дел товарищу Красину и четвертый 
год работы в торгпредстве, а между тем моя просьба о переводе меня на работу в 
Россию так и оставалась безрезультатной. Даже паспорт советский долго пролежал 
не в моем кармане, а в сейфе полпредства. 

Капитал знаний - наилучший капитал, и накопленная мною за время первой мировой 
войны осведомленность о французской промышленности принесла свою пользу. 

Положение наше было в ту пору не из легких. Несмотря на признание Францией 
нашего правительства, злостная против нас компания в прессе становилась день 
ото дня все яростнее. Детердинг со всеми большими и малыми нефтяниками - с 
одной стороны, и "Комите де Форж" - комитет металлургов с прежними владельцами 
Урала и Донбасса - с другой, взяв на службу белогвардейских писак всех мастей и 
рангов, добивались все же, как это ни странно, если не полного закрытия, то по 
крайней мере прикрытия дверей не только перед нашим экспортом, но даже импортом.
 И вот для борьбы с этим злом я и пригодился, получив вскоре назначение 
председателя специально нами созданного Франко-Советского торгового общества. 

Возьмешь, бывало, в руки присланную для образца коробку наших спичек, прочтешь 
на ней название какой-нибудь фабрики в Минске или Смоленске, и повеет на тебя 
ветром с родной стороны. Она ведь вот тут, совсем недалеко. Вчера еще на 
Северном вокзале, провожая товарищей, возвращавшихся в Москву, я прочел на 
международном вагоне надпись: "Париж - Негорелое". Ах, сесть бы в этот вагон и 
хоть на миг, хотя бы одним глазком, взглянуть на дорогую родину! 

- Подумай, какое это будет счастье услышать кондуктора, открывающего дверь в 
купе и произносящего одно слово: "Москва!" 

Как часто в горестной разлуке 

В моей блуждающей судьбе, 

Москва, я думал о тебе...

повторяли мы с Наташей всякий раз, с трепетом сердечным слушая по вечерам в 
Сен-Жермене по радио бой часов Кремлевской башни и ставший уже родным 
"Интернационал". 

Для нас все так же солнце станет 

Сиять огнем своих лучей... 

И даже в этих словах чуялась какая-то надежда, что и для нас когда-нибудь будет 
светить и нас будет греть солнце родины. 

К этому времени мы уже жадно вчитывались в каждую строку "Правды", в наши 
иллюстрированные журналы, слушали доклады в скромном клубе нашего торгпредства. 
А откроешь на следующий день французскую газету или начнешь принимать в своем 
служебном кабинете посетителей и ощутишь тот чуждый, буржуазный мир, который 
понятия о нас не имел и в большинстве случаев даже не желал иметь. 

Я особенно был увлечен идеей раскрыть перед французами все экономические выгоды 
от сближения их промышленных кругов с нашей, еще не окрепшей, но величественной 
по размаху стройкой. Я по опыту знал, что бороться с клеветой надо показом, а 
не рассказом, и с этой целью решил вызвать интерес к поездке в СССР среди 
оставшихся у нас в Париже немногочисленных друзей, способных смотреть не назад, 
а вперед. 

Одним из таких новаторов, и притом человеком выдающейся энергии и 
работоспособности, оказался Люсьен Вожель - журналист, художник, театральный 
критик. На гостеприимной загородной вилле Вожеля, где встречались люди всех 
политических оттенков, я по счастливой случайности сблизился и с Полем В'айяном 
Кутюрье. 

Мировой кризис, тяжело отражавшийся на французском рынке, толкал французов 
отправиться на поиски "золотого руна" в Советский Союз. 

Вожель вместе с тем понимал, что для оценки всего произошедшего в России важно 
знать: с чего началась новая стройка, что было раньше на месте какого-нибудь 
завода, протекала ли в этой долине река, или только ручеек, переходили ли через