От этого представителя власти как-никак зависело продление моей "carte 
d'identit" - "вида на жительство", выдававшегося без затруднений только тем 
русским, которые обладали "нансеновскими" паспортами для эмигрантов. У нас же 
на руках оставался никому уже неинтересный дипломатический паспорт на громадном 
листе прекрасной бумаги с императорским гербом. 

От меня префект просить денег на свои затеи не посмел, и уж за одно это стоило 
его угостить рюмкой доброго коньяку, к которому он был крайне неравнодушен. 

- Mon gnal,- изливал свою душу господин Кальмет,- вы себе не представляете, 
сколько у меня запросов о вас из Парижа! За последнее время вас просто считают 
"1'oeil de Moscou" - "глазом Москвы"... 

Для меня это уже не было новостью. В одну из последних своих поездок в Париж 
мне пришлось встретиться со своим братом - Павлом Алексеевичем. 

- Послушай, Леша,- неожиданно заявил он,- я должен сообщить тебе решение 
собранного нами семейного совета, на котором мы решили тебя из семьи исключить. 


- Шутишь ты, что ли? - засмеялся было я. 

- Нет-нет! Это вполне серьезно. Нашей матери поставлен ультиматум: или она 
прервет с тобой отношения, или, как мать большевика, должна отказаться от 
посещения церкви на рю Дарю. 

- Да как же вы собрались привести это в исполнение? - уже волнуясь, спросил я 
твердо стоявшего на своей позиции брата, с которым провел все свое беззаботное 
детство и юность. 

- Хотим опубликовать наше решение в газетах. 

- Ну, уж это не по-дворянски! - снова стал я шутить.- Одни лишь московские 
купцы да купчихи объявляли в газетах о своем непричастии к делам 
обанкротившихся сынков! 

Брат остался непреклонен и после этого лишь единственный раз пожелал меня 
увидеть: это было за несколько часов до его кончины. 

Семья просила меня на его похоронах не присутствовать. 

* * * 

И вернешься вот после подобных переживаний в свой домишко в Сен-Жермен. 

С кем же действительно, как не с единственным верным своим другом, и было 
поделиться тяжкими думами и неизбывной тоской по родине? 

- Безвыходных положений нет! - не раз прерывала мои размышления жена моя Наташа.
- Ты томишься и страдаешь молча оттого, что от тебя все отступились: правые - 
весь твой прежний мир - покрывают тебя грязнейшей клеветой, а "левые" - еще не 
убеждены, что тебе можно верить. Мое мнение такое: раз ты болен любовью к 
родине и не внемлешь ее опорочиванию врагами, раз ты глух к искушениям, то 
напиши, кто ты такой, напиши книгу. Слова - вода, а писанное пером - не 
вырубишь топором. Напиши книгу о правде, правде о себе. Вот и все. Это сразу 
поставит всех и вся, начиная с тебя, на свое место. Это расчистит атмосферу: 
клеветники "справа" убедятся, что, мол, они тебя кроют за дело, ну а советские 
люди увидят, что ты просто чистый сердцем и совестью русский человек, готовый 
пожертвовать всем, ради любви и служения родине. 

Слова жены, признаюсь, не сразу меня убедили, я еще не был уверен, что 
справлюсь с созданием такой книги, тем не менее я начал упорно над ней работать.
 

Так, в 1927 году родилась книга. Сначала она была написана по-французски, и я 
мыслил привлечь ею на нашу сторону колебавшихся французских друзей, а главное - 
в России меня узнают и поймут. 

В том же году, когда я уже имел счастье работать в рядах наших товарищей в 
парижском торгпредстве, мне довелось прочитать отрывки из моей книги наезжавшим 
из Москвы моим будущим коллегам-писателям. Отзывы их меня приободрили. 

Особенно настаивал на появлении книги наш безвременно погибший писатель 
Александр Николаевич Афиногенов. 

- Книга страшно интересна и полезна,- твердил он,- только с установкой вашей я 
не совсем согласен. Не для вразумления французов и похоронивших уже себя заживо 
белоэмигрантов нужна она, а для поучения нашей молодежи. 

Я схватил бумагу и тут же, за десять лет до появления первого издания, в 1941