Когда входные двери за мной закрылись, я, как бывший дипломат, хорошо усвоивший 
закон экстерриториальности, почувствовал себя уже одной ногой в России. Только 
уж, видно, многое в ней изменилось. В Париже рассказывали, что в России нет 
никакой дисциплины, между тем как первые встреченные мною на посольской 
лестнице молодые товарищи поднимались уже не шажком вразвалку, как прежние не 
то разочарованные, не то усталые от жизни дипломаты, а резвым бегом. "Вот это 
хорошо!" - подумалось мне. 

А в приемной, где мне пришлось ожидать, паркеты блистали, дверные ручки горели, 
да и мебель как будто казалась подмененной. Грязненько ведь бывало в 
"императорском российском посольстве". 

Полпред, как тогда именовался советский посол, находился в отпуске, и меня 
принял поверенный в делах, проявивший крайнюю осторожность, так часто 
свойственную временно исполняющим должность. Выслушав мою просьбу о советском 
паспорте, о возвращении на родину, он обещал запросить об этом руководство. Он 
также обещал выяснить, насколько интересует Советское правительство вопрос о 
сохраненных мною миллионах в Банк де Франс и связанном с ними моем финансовом 
плане. 

И невесело было на душе, когда я шагал на обратном пути по людной в эту минуту 
Унтер-ден-Линден: довольно долго проработал я на дипломатической службе, чтобы 
знать, чего стоят обещания - "запросить начальство"! Для этого любезного 
представителя моей родины я как будто совсем чужой! 

К чему было столько хлопотать о поездке в Германию, тратить последние и нелегко 
зарабатываемые гроши! Что скажу я дома в свое оправдание... 

Однако эти навеянные минутным настроением размышления вскоре приняли совсем 
другое направление... Я ждал, долго ждал. Надо ждать еще. Ведь совсем не 
случайно московское радио "забыло" объявить бывшего военного агента в Париже 
вне закона. Значит, обо мне в Москве знают, помнят... Пусть "запросят 
начальство". Ответ придет, обязательно придет! 

Я возвращался в Париж с ощущением исполненного долга. 

Теперь надо ждать, ждать... Ждать, как бы это ни было трудно. 

Глава шестая. Приход "разводящего" 

Поездка в Берлин, как я и ожидал, не оказалась бесполезной. Один из товарищей, 
встреченных мною в нашем берлинском посольстве, пролетевший как метеор через 
Париж, передал мне на словах приказ товарища Чичерина: "держаться и ждать 
указаний". 

Хотя никаких средств, чтобы "держаться", этот патруль "часовому" не передал, но 
все же тот понял, что караульный начальник про него не позабыл. 

Этот пусть и негромкий оклик Москвы оказался особенно ценным: наступавший 1924 
год был тем "последним часом", который пришлось отстоять "часовому" после 
семилетнего пребывания его на посту. Этот час, как последняя верста для ямщика, 
всегда ведь представляется особенно тяжелым. 

Поначалу, впрочем, казалось, что путь к сближению Франции с Советской Россией 
расчищается. Враги складывали оружие. Однако через несколько дней я получил от 
секретаря французской "ликвидационной комиссии" небольшую служебную бумажку, 
уведомлявшую, что по распоряжению председателя совета министров господина 
Пуанкаре всякие деловые отношения со мной порываются и текущий счет мой в Банк 
де Франс закрывается. 

- Вот и не удержался! - сказал я своей жене. 

- Ничего, еще поборемся! - как всегда уверенно, заявила она.- С волками жить - 
по-волчьи выть: Пуанкаре любит "досье" и без него не выходит на трибуну, вот и 
мы соберем эдакое "досье", благо у тебя больше и канцелярии нет, из 
сохранившихся у тебя лично архивов и документов, да такое, что любой адвокат 
согласится принять на себя твою защиту. Важно только попасть на какого-нибудь 
настоящего политического врага Пуанкаре. 

И после долгого раздумья выбор наш пал на сенатора де Монзи. К этому 
парламентарию, состоявшему юрисконсультом крупнейших банков и промышленных 
предприятий, я относился более чем настороженно, познакомившись с ним на работе 
по заказам во время войны. Больно уж этот хромой от рождения, но живой, как 
ртуть, человек мог обмануть, и не просто, а так, как обманывали, вероятно, его 
предки, тонкие умом, какие-нибудь итальянские иезуиты. 

- Я и не скрываю,- шутливо говаривал он сам впоследствии,- я обманываю и всех 
готов обмануть, кроме двух любящих меня одновременно женщин и генерала 
Игнатьева.