Познакомившись поближе, я уразумел, что противоречивые до крайности оценки 
личности Анатоля де Монзи объяснялись тем, что сам-то он представлял собой 
воплощение противоречий. Он наслаждался ими, они давали пищу его воспитанному 
на римском праве тонкому уму, они заполняли его жизнь: она ведь тем более 
бывает интересна, чем больше в ней скрыто противоречий. Разве при 
беспринципности буржуазного общества не оказываются нередко циники нежными 
поэтами, а пуритане - тайными сластолюбцами. Трудно было угадать, из каких 
побуждений де Монзи ломал копья, чтобы добиться восстановления дипломатических 
отношений с Ватиканом, и еще более загадочной могла показаться после этого его 
поездка в Москву, "к моим друзьям большевикам", как он говорил в 1921 году. 

Мое обращение к нему с протестом на решение Пуанкаре по русским финансовым 
делам пришлось де Монзи на руку, укрепляя ту позицию, которую он занял, 
оказавшись первым политическим деятелем, "скомпрометировавшим" себя отношениями 
с Москвой. 

Ранним февральским утром шагал я, как помнится, вдоль мутной Сены, разыскивая 
дом No 7 на набережной Вольтера. Все здания в этом квартале сами будто говорили 
о прежних обитателях, о друзьях и врагах королей, о первой парижской квартире 
скромного капитана Бонапарта, об академиках, ценивших эти дома за близость к 
храму науки - Сорбонне, а в настоящее время просто о тех немногих парижанах, 
которым удавалось, не удаляясь от центра, найти вместе с тем в этих домах покой 
от городского шума. 

В одном из них, в низких антресолях, в кабинете с пылающим камином, за большим 
письменным столом, отделанным бронзой в стиле Людовика XVI, сидел в удобной 
пижаме из мягкого бархата с шелковыми отворотами и в черной шапочке, 
прикрывавшей голову, лишенную всякой растительности, сам "патрон" (хозяин), как 
с благоговением прозывали де Монзи встречавшие меня его многочисленные 
сотрудники - тоже адвокаты, но не составившие еще столь необходимого для 
судебных дел громкого имени. 

- Вот это "досье"! В нем я могу все понять, во всем разобраться! Вот как 
работают люди и без канцелярии, и без адвоката! - восклицал с увлечением де 
Монзи, созвавший по этому поводу своих помощников. 

- Это перлы, истинные перлы! - то и дело вскрикивал он, просматривая мою 
переписку с "ликвидационной комиссией" и отпуская поминутно непечатные уличные 
эпитеты по адресу французских чиновников. 

- Сами же расписываются в своей глупости, признаваясь в потакательстве врагам 
Советского Союза, испрашивая вашего разрешения засчитать нам возвращенные вами 
аэропланы и автомобили по цене старого лома. Да, да старого лома! Это прелестно,
- веселился де Монзи.- А теперь, что ж? Они решили просто-напросто и вас сдать 
в старый лом! Но постойте же! Мадлен! Мадлен! закричал он вбежавшей в кабинет 
стенографистке и стал тут же диктовать от моего имени текст заказного письма 
Пуанкаре с такой точной передачей фактов, как будто все мои бумаги были уже 
давно ему знакомы. 

- Если он нам не ответит, через неделю пошлем второе письмо, а еще через неделю 
- в суд! - закончил свидание этот непохожий ни на кого молодящийся, но уже 
много повидавший на своем веку политический brasseur d'affaires воротила. 

* * * 

Как мы и ожидали, письма, без предварительной отправки которых нельзя было 
обратиться в суд, остались без ответа, и в конце апреля я получил вызов в 
Palais de Justice (Дворец правосудия) для слушания иска, предъявленного от 
моего имени самому председателю французского совета министров - Пуанкаре. 

Любят французы посудиться, и судебные тяжбы, как большие, так и малые, еще с 
королевских времен вошли в быт жителей этой страны не только при их жизни, но и 
после смерти. Родиться можно законным и незаконным ребенком - поди доказывай! 
Основать торговое общество, даже фиктивное, можно законно и незаконно - поди 
оправдывайся! А уж при продажах и покупках всегда можно или рисковать попасть 
под суд, или быть вынужденным к нему обратиться. Дела по наследству тянутся 
тоже столь долго, что не всем наследникам выпадает счастье дожить до их 
окончания. 

Я тогда еще не знал, что, переступая порог Дворца правосудия, люди теряли право 
не только защищать, но даже выражать свои мнения: за них думали и говорили те 
мужчины, а как я нередко замечал - и весьма миловидные женщины, напоминавшие в 
своих черных мантиях с широкими рукавами летучих мышей, которые проносились то 
и дело по грандиозным коридорам и залам. Среди них можно было встретить и 
бывших и будущих министров, и почтенных неудачников старичков говорунов, и 
худосочных юнцов с задумчивым взглядом, не потерявших еще студенческих повадок. 
Дворец правосудия открывал им путь от скамьи адвоката к парламентской трибуне. 

Мой адвокат тоже преобразился: надев черную мантию и круглую шапочку, он 
перестал быть важным господином сенатором, а сделался только скромным "мэтром