На курорте Вильдунген - старом моем знакомом по мирному времени - тоже особых 
перемен не произошло. Довоенный персонал гостиницы остался на месте и встретил 
меня как желанного гостя. Только жена хозяина с оттенком симпатии спросила: на 
каком фронте я провел войну? 

- Ах, на французском! - разочарованно вздохнула она.- Значит, вы не друг 
Германии. 

Докатились, вероятно, до этой барыньки сведения о немецком окружении царского 
трона, о тех предателях России, на которых нередко намекали мои французские 
друзья. 

Всех приветливее встретил меня обслуживавший нас до войны коридорный. 

- Вы живы? И я жив! - так ведь просто встречают друг друга уцелевшие после 
войны знакомые. 

Он был возведен уже в высокое звание бадэмейстера, и я пригласил его распить 
вечерком кружку пива. Этот национальный напиток был уже для него не по карману. 


- Ах, дали бы нам таких офицеров, каких имела французская пехота! вздыхал этот 
унтер-офицер, потерявший глаз под Верденом.- Не проиграли бы мы тогда войны. 
Французские офицеры со своими солдатами в окопах не расставались, а мы наших 
"фендриков" и тех только на смотрах встречали. Кайзер тоже парады только за сто 
километров от фронта проводил! 

Все это уже не было похоже на старые германские "порядки". "Война,думалось мне,
- видно, здесь, как и во Франции, многих заставила призадуматься: одним, как 
моему коридорному, позволила голову повыше поднять, а другим, как тем чинам 
рейхсвера в серо-зеленых мундирах, что обедали накануне у нас в столовой, 
предложила держать себя поскромнее. Куда девалась былая наглость блиставших 
синими мундирами с высоченными воротниками офицеров императорской армии, 
баламутивших в прежнее время даже такую тихую заводь, как Вильдунген. Они 
приезжали сюда повеселиться и за отсутствием высокого начальства считали себя 
вправе не стесняться. 

Да и военного оркестра, игравшего по вечерам перед нашим "Бадэ-Отелем", больше 
не слышно, и маршировавшей под барабанный бой молодежи по воскресным дням тоже 
не видно. 

Поблекла, притихла Германия, но сможет ли она примириться с новым для нее 
положением побежденной и разоренной страны, уже не "великой державы"? 

Вчера, меняя франки, я получил в банке в десять раз больше марок, чем неделю 
назад. Плачу за бутылку рейнвейна пять тысяч марок и уже к этим баснословным 
ценам начинаю привыкать. Куда же идет эта страна? Я все еще оставался при 
старом понятии о деньгах и почитал народ с обесцененной валютой столь же 
несчастным, как и просящего милостыню нищего. 

Да и местные жители вокруг меня изрядно обносились, выглядят еще менее 
общительными, чем в старое время. Не угадаешь, что у них на уме. 

С такими мыслями ехал я из Вильдунгена по окончании лечения в Берлин, 
напутствуемый добрыми пожеланиями всего обслуживающего персонала. 

* * * 

Берлин встретил меня, как обычно, своими аляповатыми черно-бело-красными 
вывесками, вымытыми улицами, фасадами безвкусных домов и заметно обнищавшей 
толпой. 

Не без волнения подошел я и позвонил у того подъезда русского посольства на 
Унтер-ден-Линден, с которым были связаны воспоминания о моей службе военным 
атташе в Скандинавских государствах; мне в ту пору частенько приходилось по 
разным делам бывать в Берлине. Стены этого старомодного здания слышали в свое 
время сладкие речи самого кайзера, проезжавшего то пить чай к жене нашего посла,
 очаровательной графине Шуваловой, то завтракать у преемника Шувалова, 
престарелого российского посла графа Остен-Сакена. А всего несколько лет назад 
эти стены явились свидетелями тех враждебных воплей разъяренной берлинской 
толпы, что раздавались в день объявления Германией России войны. 

Теперь это здание стало "опасным", ведь в нем располагалось посольство Страны 
Советов, и в этом я убедился по тому фотоснимку, на котором я был изображен 
нажимающим кнопку входного звонка двери посольства. Это ли не было 
доказательством сношений бывшего русского военного агента с Советской властью? 
Мне показали впоследствии этот документ мои парижские друзья из министерства 
иностранных дел.