При тусклом свете фонаря можно было различить небольшое здание станции, где я и 
надеялся укрыться от безнадежного проливного дождя и дождаться утра. 

- Ваши бумаги! - окликнул меня через несколько шагов человек, в котором я 
немедленно признал начальника станции.- Это головная станция французской 
оккупации,- пояснил он мне с таким, как у нас говаривали, "нижегородским 
акцентом", что мне стало не по себе. 

Неужели французы не могли найти никого более подходящего для заведования этой 
ответственной станцией, кроме русского белогвардейца. 

- Ах, вот вы кто такой! Вокзал заперт, и я пустить вас в него не могу,резко уже 
по-русски отрезал мне представитель французских властей, возвращая мне мой 
пропуск. 

В полном одиночестве я стал тогда всматриваться в темноту и не сразу поверил 
глазам, заметив из-за громадного черного дерева сперва протянутую руку, а потом 
и силуэт человека, которому я сделал знак подойти ко мне. 

Незнакомец, пригнувшись, с быстротой кошки бросился ко мне и вскинул себе на 
спину мой тяжелый чемодан. Я пригляделся к человеку. Он оказался щупленьким, 
заморенным подростком. Совестно как-то было обременять его таким тяжелым 
чемоданом, но подросток, отведя меня на несколько шагов от вокзала, так 
убежденно обещал провести меня во Франкфурт, что, доверив ему свои вещи, я 
покорно за ним зашагал. 

- Вы не смотрите, что я маленький, мне уже шестнадцатый год,- вполголоса, 
настороженно отвечал на мои вопросы подросток. 

("Дитя войны!" - подумал я.) - Отец и старший брат убиты на войне, мать не 
вынесла горя и нужды и умерла в прошлом году, оставив на моем попечении 
шестилетнюю сестренку. Ей молока надо, но французские офицеры все молоко 
отбирают. Заводы и мастерские стоят, работы не найдешь, а уехать из-за 
сестренки не могу. А негры-то какие страшные! Да вот вы их сейчас увидите. Если 
меня задержат, заступитесь, пожалуйста! 

Мелькавший уже давно из темноты огонек оказался фонариком в руках громадного 
негра - французского часового, охранявшего шлагбаум, закрывавший шоссе. 

"Вероятно, это граница французской оккупации",- подумал я не без чувства 
удовлетворения, которое испытывали в ту пору многие обладатели французских виз. 
И я уже приготовился пройти через всегда длительный пограничный осмотр. 

Сколько же сил, времени и энергии затрачено было, чтобы получить этот 
драгоценный пропуск, а тут в темноте негр-часовой окинул его беглым взглядом, 
приоткрыл шлагбаум и промолвил лишь одно, но самое важное для меня в эту минуту 
слово: 

- Проходите! 

"Проходите!", или что то же: выходите из-под французской опеки, идите куда 
глаза глядят навстречу новым людям, навстречу чему-то новому и, как я 
предчувствовал, обратное тому, о чем я наслышался за столько лет своей жизни в 
стране победителей. Я не преминул напомнить ей о себе, послав в ту же ночь из 
Франкфурта открытку предоставившему мне пропуск Аристиду Бриану: "Через пять 
лет после окончания войны путешествую по Европе пешком. Игнатьев". 

Бриан в ту пору еще представлялся мне тем политическим деятелем Франции, 
который стоял за возможность мирного сожительства народов и был потому отличным 
от Пуанкаре - сторонника продолжения войны в форме интервенции в России и 
военной оккупации Германии. 

В тогдашнем моем представлении Германия и германский народ должны были 
возместить и России, и Франции нанесенные им, этим странам, разрушения. 

Оккупация же, направленная к унижению побежденного народа, уже сама по себе, 
как мне казалось, разжигала чувство озлобленной враждебности, а разрушение 
экономической жизни в столь цветущей стране, как тогдашняя Германия, являлось 
просто тупым вандализмом. В душе ведь горела еще искорка надежды, сохраненная с 
полей Марны, что "эта война будет последней". 

Я, впрочем, уже сознавал, что для этого потребуются какие-то большие перемены. 
Во Франции режим Пуанкаре даже не пытался прикрывать своей воинственности 
какой-нибудь фразеологией, а первые же часы, проведенные с немцами, заставили 
призадуматься: надолго ли и надежно ли захоронили они свои прежние 
захватнические стремления с лозунгом "Deutschland ber Alles!"?{30} 

Травой заросли железнодорожные пути, провалились местами застекленные крыши 
вокзалов, но тут же сохранился в полной неприкосновенности и тот первоклассный 
отель во Франкфурте-на-Майне, в котором я провел первую ночь.