оптимизмом рассчитывал чуть ли не с завтрашнего дня включиться в ту работу по 
строительству своей обновленной родины, о которой с таким воодушевлением 
рассказывали мне далеко за полночь устроители советского павильона. 

Выслушав меня, они нашли, что мне необходимо съездить в Берлин, где уже 
существовали наши дипломатическое и торговое представительства и где, конечно, 
заинтересуются моим планом создания для нас иностранного кредита. Они 
произносили при этом слово "Берлин" так же просто, как назвали бы Лондон, 
Москву, Париж, не постигая, что для жителей Франции, и особливо для проживавших 
в ней иностранцев, поездка в Берлин представляла еще рискованное предприятие, 
связанное прежде всего с невероятными формальностями. Пять лет, прошедших со 
времени окончания войны, не изгладили воспоминаний о вызванных ею громких 
шпионских процессах. В Берлин можно было поехать, но можно было и не вернуться, 
не получив из Парижа обратной визы. 

Для меня вопрос отъезда затруднялся тем, что я был "беспаспортным", да на 
документе, начинавшемся словами "Мы, божьей милостью...", ставить визы было 
неудобно, а идти, подобно русским белоэмигрантам, к Маклакову за получением 
"нансеновского" паспорта было бы равносильно политическому самоубийству. 

Но какие-то благожелатели из министерства иностранных дел сообщили мне, что им 
удалось убрать мое личное "Дело" - толстенное, полное белогвардейских доносов, 
что позволило им добиться для меня небывалого для иностранца документа: 
французского "командировочного листа" для поездки в Германию под предлогом 
лечения на курорте. 

"Не привезет ли этот наш должник,- подумывали, вероятно, французы,какие-нибудь 
приятные для нас вести". 

Времена наступали для них невеселые. В ответ на суровые репрессивные меры 
Пуанкаре немцы продолжали оказывать сопротивление в оккупированных французами 
районах, a les Soviets - Советы и разговаривать с Пуанкаре не собирались. 
Приемная на Кэ д'Орсэ опустела, и желанным посетителем ее, соглашавшимся 
покорно ожидать приема, оставался один только ясновельможный пан - польский 
посол. 

* * * 

Прожив столько лет во Франции, я привык везде чувствовать себя как дома, а в 
особенности в поездах, где знакомство так же легко заводится, как и забывается. 


А вот почему-то в переполненном купе второго класса, в котором я провел целый 
день в пути от Парижа до германской границы, мне было не по себе. Казалось, что 
я просто потерял с французами общий язык. Особенно чуждыми представились мне 
офицеры, которые за пять разъединявших нас лет совсем стали иными. Раньше они, 
бывало, терялись в толпе, а теперь их стало так много - все носили военную 
форму,- что пассажирский поезд можно было принять за воинский. Заменив отличия 
военного времени из красного гаруса золотыми галунами и переняв у немцев 
высокомерный тон победителей, прежние скромные лейтенанты и капитаны выглядели 
полковниками, полковники - генералами, а уж последние казались неприступными 
маршалами. Как далеки все они стали от тех непритязательных их товарищей в 
синих шинелях и красных штанах, всех тех, кто с такой скромностью выполнял свой 
офицерский долг в памятные для меня дни Марны. 

С переездом границы Эльзаса, в ту пору только что освобожденной, но вполне 
онемеченной французской провинции, атмосфера в купе стала еще тяжелее. 

По случаю воскресного дня в вагон то и дело впархивали разодетые в местные 
национальные костюмы девицы. Они - "завоеванные", на ломаном французском языке 
заискивали у самодовольных раззолоченных завоевателей, а те, не стесняясь, 
оказывали им покровительственные знаки внимания. 

В Висбадене, куда, останавливаясь все чаще на станциях, мы добрались лишь к 
вечеру, предстояла пересадка на поезд местного назначения, который и должен был 
доставить меня во Франкфурт. Нестерпимая дневная духота сменилась дождем, 
барабанившим в окна вагона, навевая гнетущую тоску. Прижавшись в угол 
деревянного дивана вагона третьего класса и глядя на догоревшую фонарную свечу, 
я еще сильнее ощутил падение прежнего немецкого блеска. Сколько же пришлось 
услышать в свое время рассказов о красивой жизни в этих оторванных от Франции 
провинциях, куда ежегодно приезжал для лечения в Висбадене сам кайзер. Туда 
съезжалась "вся Европа". 

Поезд то и дело останавливался, за окном слышались названия станций, аккуратно 
провозглашавшиеся "херром обером", немногочисленные мои спутники один за другим 
покидали вагон, и вскоре я оказался последним и единственным пассажиром этого 
"Буммельцуга". Наконец, далеко за полночь, он окончательно остановился и "херр 
обер" заявил, что по случаю позднего времени железнодорожное сообщение с 
Франкфуртом прекращено, а потому он предлагает покинуть вагон.