- Так вот, желая как-нибудь изменить нашу политику в отношении России, а 
политика эта, между нами говоря, что-то мне не нравится, я и обратился к 
Керенскому и спросил его мнения по этому вопросу. А он, представьте, не 
разделяет моей оценки положения и остается на враждебной позиции к Советскому 
правительству. Поймите же, однако, мое удивление, когда я узнаю, что вы, 
испытанный друг Франции, человек, проделавший с нами всю войну, офицер, 
которого мы привыкли уважать,- оказываетесь, по словам моего секретаря, чуть ли 
не настоящим большевиком. Вы даже отказались признать кронштадтское 
правительство. Не могу же я сам, так вот, ни с того, ни с сего, изменить нашу 
линию поведения в отношении вашей страны... Вы должны нам помочь, вы должны нам 
помочь,- то и дело повторял Бриан, и в этот момент мне казалось, что он говорил 
это искренно. 

Мой доклад о преступности иностранных интервенций, о выгодах, ввиду 
приближавшейся опасности экономического кризиса, скорейшего установления хотя 
бы торгово-промышленных отношений с Советской Россией, премьер внезапно прервал 
вопросом: 

- Есть ли у вас ваша фотография в штатском? 

- Есть,- удивленно ответил я. 

- Это хорошо. Я попрошу вас принять сегодня вечером одного маленького человечка,
 которому вы можете доверять. 

Рано утром 25 марта 1921 года в Париже разорвалась одна из тех газетных бомб, 
происхождение которых читателям бывает трудно определить: в самой правоверной и 
политически невинной газете "Эксцельсиор", на том месте, где обычно помещались 
описания светских балов и дипломатических приемов, появился мой портрет и мое 
интервью, изложенное известным журналистом Марселем Пэи, о большевиках. 

- Ну, а теперь уж Игнатьев попался! - облегченно вздохнули белоэмигранты, 
бережно пряча этот номер газеты во внутренний карман пиджака.- Вместо пушек 
посылать в Россию тракторы! И какова же дерзость этого предателя веры, царя и 
отечества! - вопили они.- Французов хочет убедить в бесплодности интервенции на 
примерах разгрома Колчака, Деникина и "других Врангелей", а не Врангеля! Ну, уж 
это мы ему припомним! 

Пусть Марсель Пэи нарочито и допустил много неточностей, все же цель, 
поставленная Брианом,- создать брешь в общественном мнении, была достигнута: 
номер "Эксцельсиора" много дней переиздавался, дойдя до небывалого тиража 
миллион пятьсот тысяч экземпляров. Не мог я тогда предполагать, что старая лиса 
Аристид, поставленный мною лицом к лицу с новой Россией, останется верным себе 
и найдет другие средства борьбы с Советской властью за локарнским столом. 

Для меня же это был первый экзамен моей политической зрелости, и, увы, я 
почувствовал себя на нем, как когда-то в корпусе на экзамене по военной истории.
 

"Если бы знания камер-пажа Игнатьева соответствовали его красноречию, то он 
несомненно заслужил бы сегодня высшую оценку, в которой я на этот раз принужден 
ему отказать",- вынес мне тогда приговор грозный преподаватель полковник 
Хабалов. 

Теперь, на чужбине, я стремился всеми имеющимися в моем распоряжении средствами 
защитить свою родину от всяких попыток повернуть вспять ее историю. Я 
достаточно убедительно доказывал все выгоды для французов завязать с нами для 
начала хотя бы торговые отношения, но сам еще не постигал всей глубины и 
величия совершавшихся в России событий. 

* * * 

Воюя против всех иностранцев, пытавшихся рассматривать Россию чуть ли не как 
будущую колонию, я в то же время не мог отрешиться от поставленной самому себе 
задачи во что бы то ни стало восстановить для России временно потерянный ею 
кредит во Франции, не сознавая, что заграничный капитал главной своей целью 
ставит закабаление всех, кто от него зависит. 

Я был окружен людьми, мыслившими по-старому. Помню, что и раздобытая книга 
Карла Маркса "Капитал" показалась мне странной и не отвечавшей на мучивший меня 
вопрос о рождении на месте старой России новой и непонятной еще для меня страны.
 Я не сумел в ней разобраться. Исчезновение слова "Россия" в названии моей 
родины тоже несказанно меня огорчало. 

Вот чем объяснялось непреодолимое желание встретиться как можно скорее с людьми 
родного берега, перебраться и вступить на который я, к сожалению, мог только 
мечтать. Действительно, как же можно без вызова и приказа бросить защиту своей 
страны за границей? Не подтверждал ли я многократно, даже в письменной форме, 
французскому правительству, что не покину своего поста до признания Францией 
Советской власти?