мечтавших всеми способами компрометировать меня перед французским 
правительством, я ответил коротко: "Если быть большевиком означает быть русским,
 то я большевик". 

Александры Васильевны я после этого не встречал. 

* * * 

- Подумать только, ведь если бы не революция, я бы уже сенатором мог быть,- 
говорил вполне серьезно бывший не очень, правда, резвый на ум губернатор. 

Место одного из экспертов по русским делам при французском правительстве занял 
со времени "одесского конфуза", как он сам выражался, некий Рехтзаммер, "левый" 
эсер, определенный мною в начале войны во французскую армию. Вернулся он в 
Париж уже в чине капитана, украшенный боевыми орденами, привлекая к себе 
симпатии своей громоздкой добродушной фигурой и приятным обращением, столь 
необходимым для всякого крупного дельца. 

Промелькнув как метеор в дни Временного правительства, Рехтзаммер скрылся с 
моего горизонта, и я немало был удивлен его появлению в первых числах марта 
1921 года на хорошо ему когда-то знакомой нашей квартире на Кэ Бурбон. 

- Ну, Алексей Алексеевич, ваша взяла! Советы восторжествовали. Ничего не 
поделаешь. Только вместо московских утопистов теперь образовалось настоящее 
правительство матросов и рабочих в Кронштадте. Вот текст их декларации по радио.
 И этому правительству вы вполне можете доверить ваши миллионы (они, конечно, 
представляли для Рехтзаммера главный интерес). Машина ждет у подъезда, садимся 
и прямо на Кэ д'Орсэ, в министерство иностранных дел. Там только и ждут вашей 
подписи о признании вами этого правительства. 

- Семен Николаевич! Вы что же? Куда это я поеду? Неужели и Одесса вас не 
вразумила? 

- Je regrette, mon gnral,- переходя, как обычно, в неприятных делах на 
французский язык и подтягивая свой почтенный животик, отрапортовал по-военному 
Рехтзаммер, надолго со мной расставаясь. 

* * * 

В калейдоскопе событий мы зачастую не задумываемся над логической их связью, 
злоупотребляя нередко словом "случайность". Такой вот случайности приписал я 
визит, нанесенный мне через несколько дней после разговора о кронштадтском 
мятеже старым нашим приятелем Раймондом Эсколье - личным секретарем Аристида 
Бриана. 

- Премьер-министр очень желал бы вас повидать! - сказал мне этот любезный 
молодой человек, один из тех редких французов, которые сохранили с нами 
отношения.- Но только так, частным образом,- продолжал он,- министр желает 
потолковать с вами о русских делах у себя на Авеню Клебер. Премьер-министр 
недоумевает: что же творится у вас в России, и очень бы желал вас повидать. 
Кронштадт совершенно сбил нас с толку. 

Бриан, как и почти все французские политические деятели, либеральные и не 
либеральные, начал свою карьеру социалистом - якобы защитником рабочего класса, 
что не помешало ему, постепенно "правея", уже за много лет до первой мировой 
войны, добившись поста премьера, учинить кровавые расправы над бастовавшими 
рабочими. Он стал гибким политиканом, столь ценным для лавирования среди 
бесчисленных и надводных, и подводных шхер беспринципной буржуазной республики. 
Писал он мало, говорил много, побеждая даже врагов даром своего красноречия. 

Столь же гибким был Бриан и во внешней политике, чем только я и мог объяснить 
проявленный им интерес ко мне, отчужденному в те дни уже от всех французских 
так называемых "друзей". 

Частные адреса таких политических деятелей, как Бриан, должны были быть всегда 
знакомы известному кругу людей, и я, лишенный всякого общения с политическим 
миром, не без чувства внутреннего удовлетворения поднимался уже на следующее 
утро к человеку, который, по мнению Клемансо, "никогда ничего не знал, но все 
понимал". 

Скромная банальная обстановка малоуютного парижского салончика, в котором меня 
принял мой старый знакомый Аристид, ровно как и отсутствие в комнате 
письменного стола - опасного свидетеля деловых разговоров,- все предрасполагало 
к интимной беседе. 

- Я позволил себе побеспокоить вас, генерал, после вчерашнего моего свидания с 
Керенским. Ведь "левее" его у вас политических деятелей в Париже не имеется? 

- Да, он считался "левым" - ответил я.