| |
- Нет, уж простите, Алексей Алексеевич,- не выдержал моих речей Мещерский,- нам
с вами, видно, не по дороге.
* * *
В подобные беседы, которые мои близкие шутливо называли "спасением России", я
вкладывал свои сокровенные помыслы, стремясь принести хоть как-нибудь пользу
разрушенной гражданской войной и интервенцией родине.
Однако представить себе ясно, где кончалось в подобных проектах "спасения
России" благожелательное отношение к Советскому государству и где начиналась
личная заинтересованность собеседников, подобных Мещерскому, бывало трудно.
Какой-то внутренний голос неизменно подсказывал, что участвовать в постройке
даже невинных, на первый взгляд, "воздушных замков", не имея родной земли под
ногами, небезопасно. Надо во что бы то ни стало хотя бы послушать людей с "того
берега", но они не откликались.
Один только раз в самый разгар интервенции мне сообщили, что московское радио,
объявляя поименно "вне закона" всех русских военных агентов за границей,- мою
фамилию не упомянуло. "Значит, в Москве что-то обо мне знают!" - подумал я про
себя.
- Просто про Париж забыли! - объясняли этот ободривший меня пропуск
белогвардейцы.
Их с каждым днем становилось все больше, и получение визы в Париж перестало уже
быть доходным делом для прежних русских консульств и посольств. Визу заменили
эмигрантские паспорта, носившие почему-то имя исследователя северных стран -
Нансена. Обладатели паспорта его имени, как "узаконенные" европейцы, подняли
голову, открыли газеты, одни чуть-чуть поправее, другие "полевее", но все
крайне непримиримые к совершившимся в России революционным событиям. В этих
газетах время от времени помещались статейки, полные клеветнических нападков на
меня.
- Надо же вам, граф, сказать, наконец, свое слово, опровергнуть клеветнические
толки,- горячился сохранивший ко мне неизменную дружбу добрейший доктор
Александр Исидорович Булатников.
- Не только толки, но даже газетные пасквили опровергать не собираюсь. Вот на
днях один из моих французских приятелей-адвокатов убеждал меня привлечь к суду
Бориса Суворина за его клеветническую обо мне статью. "За вас ведь не откажется
выступить свидетелем и сам маршал Жоффр",- продолжал настаивать адвокат, а мой
ответ врагам был один и тот же: "Много чести оправдываться перед этими
отщепенцами".
* * *
В числе отрекавшихся от меня один за другим соотечественников были эмигранты
еще царского времени и в числе их даже наши личные друзья Гольштейны. Кому из
старой русской эмиграции в Париже не была знакома эта скромная квартира в
"Пассях", где долгие годы проживала уже давно утратившая молодость, но
сохранившая запас живительной энергии Александра Васильевна?! Соблюдая русские
традиции, она за самоваром принимала бесчисленных друзей и поклонников своего
мужа, мрачного на вид, но полного человечности доктора Владимира Августовича
Гольштейна.
- Твоя поклонница Александра Васильевна! - не раз приходилось мне слышать от
своих близких после Февральской революции.
- И давно ли,- говаривала жена моя, Наташа,- эта женщина возмущалась моим
знакомством с тобой, царским полковником с серебряными аксельбантами, а теперь
она же поражена, как ты мог отречься от прежней России.
Опершись на мою руку, шла Александра Васильевна за гробом своего мужа,
несколько дней лишь не дожившего до Октябрьской революции, а три года спустя
написала мне следующее письмо:
"Члены "Торгово-промышленного союза", прибывшие из Германии, говорят, что
германский министр иностранных дел Мальцан лично сообщил, что в Париже есть
представители большевиков, и назвал три имени: Скобелев, Михайлов, граф
Игнатьев.
Такого рода обвинение ставит друзей ваших, и в частности меня, в тяжелое
нравственное положение. Я хотела бы знать от вас, в чем тут дело Я очень
советую вам раз и навсегда пресечь эти разговоры печатным опровержением в
русской, а еще лучше в иностранной прессе..."
Желая соблюсти правила вежливости и вместе с тем не стать жертвой провокации со
стороны новоявленных друзей Александры Васильевны - москвичей Третьяковых,
|
|
