Бертело пригласил меня в министерство, чтобы посоветоваться: куда направить 
белоэмигрантов, где их высадить, как прокормить? 

Экономика центральной Европы еще не была восстановлена, и это дало мне 
возможность возражать против высадки врангелевцев на европейском берегу. "К 
чему,- думалось мне,- создавать в Европе ядро для новых белогвардейских 
формирований?" 

- На азиатском берегу,- убеждал я Бертело,- они скорее найдут пропитание. 
Турция меньше других государств пострадала от войны. Азия просторнее старушки 
Европы, а там, смотришь, покаявшиеся возвращенцы и до кавказских границ 
пробраться сумеют. 

В обращении ко мне Бертело очень уж хотелось усмотреть перемену во взглядах 
французского правительства на русский вопрос, но надежды мои на этот раз не 
оправдались. Дружеские связи французов с белогвардейцами не нарушились, и 
разговор мой с Бертело в тот же день стал известен военному представителю 
Врангеля генералу Миллеру. Состоявшаяся затем после долгих колебаний высадка 
врангелевцев на пустынном салоникском берегу повлекла за собой сплочение их в 
крепкий и, как известно, непримиримый к нам "Союз галлиполийцев". 

Крушение белого движения заставило белогвардейских представителей изыскивать 
новые способы для закрепления своего положения в Париже. Для этого, как ни 
странно, требовалось прежде всего возложить венок на могилу Неизвестного 
солдата под Триумфальной аркой, после чего можно уже было начинать разговоры с 
французским правительством, кому о "займе", кому о ссуде или хотя бы о 
вспомоществовании. Подвалы Банк де Франс в ту счастливую для французов пору 
ломились от золота, что особенно привлекало к себе тех, кто когда-то его имел, 
но лишился. 

- Капитал ведь барин важный, его надо уметь обслужить,- "просвещал" меня 
подбиравшийся к моим казенным миллионам инженер Алексей Павлович Мещерский. 

Он бежал за границу из Советской России, где до 1921 года работал по 
металлургии, и поэтому больше других меня интересовал. Княжеского титула он не 
имел, но, как директор Коломенского и член правления Сормовского и других 
металлургических заводов, мог бы скупить не одно княжеское имение. 

- Как же вы, Алексей Павлович, могли, как вы говорите, зарабатывать до шестисот 
тысяч рублей в год? - спросила его как-то в Париже изумленная русская дама. 

- Как директор-распорядитель Общества коломенских заводов я получал сто 
двадцать тысяч рублей, как член правления Сормовского - восемьдесят тысяч... 

- Ну, а остальные? 

- А остальные? Головой! - улыбнувшись своими широкими челюстями, готовыми 
разгрызть горло любому, стоявшему ему поперек дороги человеку, изрек этот 
широкоплечий коренастый мужчина, сохранивший до седых волос военную выправку 
бывшего псковского кадета. 

- Не пойму я вас,- говаривал мне Мещерский,- в Константинополе русские считают, 
что "Игнатьев в Париже - сам себе хозяин", а на деле вижу, что распорядиться 
капиталом до указки из Москвы вы не смеете. Миллиончики в банке у вас 
накапливаются, а пользы никому не приносят. Мне вот известно, что вы предлагали 
французам закупить на эти деньги хлеба для голодающих в России. Дело, конечно, 
доброе, но позвольте вам сообщить, что на волжских затонах лед вокруг барок 
начинают отбивать в феврале да в марте. Тогда и о хлебе можно было говорить. 
Французы вас не послушали, а теперь уже поздно - май месяц стоит. Пока хлеб до 
Волги дойдет - навигация уже будет кончаться, а Волга ведь "становой хребет" 
России. Запомните это навсегда. Не поверю, впрочем, что, сберегая деньги, вы не 
имели бы какой-нибудь затаенной цели. 

- Я цель имею и ее не скрываю,- пробовал я объяснить Мещерскому все усилия, 
которые я затрачивал на сохранение в порядке своего государственного счета в 
Банк де Франс.- Я облегчу этим получение кредита, столь необходимого для 
восстановления промышленной экономики России. 

- Да, но ведь без нашего брата, умеющего распорядиться миллиончиками, все равно 
промышленности в России не восстановить,- не унимался Мещерский. 

- Ах, Алексей Павлович, неужели вы не постигли, что только государственная 
власть, владеющая всем капиталом страны, может возродить русскую экономику, 
разрушенную мировой и гражданской войной. А Франция может быть для нас 
интересна,- продолжал я,- не как промышленник, а как финансист. Она хорошо 
умеет деньги считать, но продолжать обирать и русский, и свой же французский 
народ для выгоды своих банкиров, как это делалось до Октября, правительству 
Французской Республики уже не удастся. Отказ большевиков признать царские долги 
- акт справедливый, заставит по-новому взглянуть на использование "моих", как 
вы их называете, миллионов.