близость к ней, возможность говорить на одном языке. Но, увы, "парижская 
общественность" быстро всех перековала в подлинных "эмигрантов". Рассказывая о 
белогвардейских порядках, они лишь с поразительной наивностью и добродушием 
подтверждали слухи о спекуляции, дошедшей уже до предела наглости. 

- Неужели вот все эти тысячи привезенных с нами рублей здесь ничего не стоят? - 
вздыхали мои родственники.- Ведь по совету самых верных людей мы разменяли на 
них по очень выгодному курсу полученные от тебя когда-то французские франки! 

"Спекульнули", "спекульнуть" - какие отвратительные слова произносили в те 
тяжелые дни самые когда-то чистые женские уста... 

"Там торгуют рублями да домами в розницу, а здесь, в Париже, продают Россию уже 
оптом,- думалось мне.- Пусть уж сами русские люди на родине для создания 
чего-то нового, не вполне еще для меня ясного, разрушают старые, когда-то 
дорогие сердцу ценности". Все представлялось мне лучше, чем допустить к власти 
людей, уже продающих иностранцам свои имения и дома, идущих на все сделки с 
капиталом, вплоть до обращения России в колонию. 

* * * 

- А мы завтра уже будем в Петербурге! - ошеломил меня 19 октября 1919 года 
давно меня покинувший Караулов. 

- Кто это - "мы"? - оборвал я этого сияющего счастьем нарядного господина, 
одетого в длиннополый фрак последней моды. 

- Да что вы, граф, неужели не слышали о взятии Юденичем Красного Села? Вам же 
должно быть хорошо знакомо это Красное Село, Пулковские высоты и все эти места! 
- с оттенком злобной иронии, к которой я уже стал привыкать, продолжал Караулов.
 

Вокруг нас собралась толпа столь же элегантных мужчин, спустившихся в антракте 
в большой, отделанный мрамором вестибюль театра "Шан-з-Элизэ". 

"Юденич у ворот Петрограда!.." - прочел я в переданном мне каким-то незнакомым 
господином последнем "вечернем выпуске" газеты "Intransigeant". 

И представилась мне знакомая арка Нарвских ворот, через которые столько раз 
проезжал я и верхом, и на тройке, убогие деревянные домики и напоминавшая 
тюремную стена Путиловского завода. По обеим сторонам вечно грязного шоссе 
сейчас, наверно, вырыты окопы, из телег и столов воздвигнуты баррикады, а 
высыпавшие из завода путиловцы разят из пулеметов наемников своих бывших хозяев.
.. 

- Да, вы, быть может, дошли до Красного Села. Вы, быть может, спустились и до 
Нарвской заставы, но в Питере - вам не бывать! - громко, чувствуя внутреннюю 
уверенность, объявил я присутствующим, ошеломленным моей, как они, вероятно, 
думали, осведомленностью. 

Эмигранты нашептывали, что у меня налажена "непосредственная телефонная связь с 
Кремлем". 

А утром, на следующий день, эта публика прочла в газетах, что "Юденич поспешно 
отступил". 

Глава пятая. В поисках выхода 

Отгремели пушки на фронтах гражданской войны, и отошли в область истории 
потерпевшие полный крах планы сокрушения Советской власти открытой вооруженной 
силой. 

Разгром Врангеля создал для французского правительства новую заботу 
ликвидировать это бесславное для него предприятие и, прежде всего, разрешить 
вопрос о белоэмигрантах, вывезенных из Крыма в невероятно тяжелых условиях. С 
бортов кораблей, столпившихся на Босфоре, раздавались проклятия по адресу 
союзников и в первую голову - французов. Ведь это они, французы, оказались 
упорнее англичан, "разочаровавшихся" в Деникиных и Колчаках после полного их 
разгрома Красной Армией и отказавшихся поставить ставку на неприкрытого уже 
никаким демократизмом представителя царской гвардии. 

Этим щекотливым вопросом было поручено заняться генеральному секретарю 
французского министерства иностранных дел, потомку знаменитого химика и 
убежденному носителю отживавших традиций и взглядов "либеральной" французской 
буржуазии. Бертело хорошо знал меня еще с войны, когда приходилось улаживать 
немало недоразумений между союзниками, но после нашей революции он, как и все 
люди его класса, решил внять советам русских эмигрантов и порвать отношения со 
свернувшим "на плохую дорогу" военным агентом. 

Теперь "се gnral bolchevique" - этот "генерал-большевик" - пригодился, и