Трудно припомнить, кто были членами военной комиссии Палицына, настолько они 
уже были далеки от меня. Я просто предложил Палицыну взять работу на дом и, 
вспомнив лекции по военной географии нашего академического профессора 
Золотарева, прочертил границу на основании принятого тогда этнографического 
принципа. Как оказалось впоследствии, эта граница почти совпадала с той, что 
была установлена с Польшей перед второй мировой войной. 

Больше ни со Львовым, ни с Палицыным мне не довелось встречаться, и потому я 
немало был удивлен появлением через некоторое время в своем служебном кабинете 
молодого человека, рекомендовавшего себя секретарем "политического совещания". 
Он подал мне довольно толстый денежный пакет и просил расписаться в получении 
"гонорара" за работу, произведенную по выработке условий мирного договора. В ту 
пору всякий, даже самый невинный, документ приобретал особенное значение, 
свидетельствуя о принадлежности подписавшего его к той или другой политической 
организации. 

"К сожалению, принять денег не могу,- написал я на возвращаемом обратно 
конверте,- так как не знаю, из каких сумм и на каком основании они мне 
направлены". 

Так безболезненно удалось разрушить хитроумный план Маклакова втянуть меня в 
число представителей "зарубежной России". Впрочем, некоторые из них еще долго 
не отказывались от мысли завлечь меня в свой лагерь. 

Тягостным и неопределенным, однако, оставалось положение с Маклаковым, 
продолжавшим все еще со мной считаться. Он водил за нос всех остальных членов 
"политического совещания" и, конечно, сознавая силу денег, не упускал из виду 
тех миллионов, что собирались после ликвидации на моем текущем счету в Банк де 
Франс. Ярый враг советского народа, Маклаков не терял надежды на то, что 
контрреволюция в России победит. 

- Вот не слушались меня, потегяли Игнатьева,- говаривал он впоследствии,а у 
него ведь и деньги, и снагяды. Вот с "интегвенцией" ничего и не выходит! 

Не могли также воинствующие члены "политического совещания" отказаться и от 
использования в своих целях нескольких сот русских офицеров и двадцати примерно 
тысяч солдат, остававшихся во " Франции. 

"Вместо генерала,- решили они,- возьмем русского же адмирала, благо они сейчас 
в моде и у нас, и у французов, да и сношения с французами будут этим облегчены. 
Зачислится русский адмирал на французскую службу, оденется во французский 
мундир, и тогда ни один русский офицер или солдат ослушаться его не осмелится". 


Так рассуждали, по всей вероятности, "мудрецы с рю де Гренель" (улица, на 
которой размещалось посольство), направляя ко мне для переговоров бывшего 
русского морского агента во Франции адмирала Погуляева. 

- У него "большие заслуги", он специалист по вождению министерских и придворных 
катеров,- презрительно отзывался когда-то об этом офицере мой морской коллега 
по службе в Швеции, Петров, не покинувший Россию и перешедший в Красный флот. 

С чувством своего превосходства переодевшийся во французскую форму адмирал 
Погуляев с первых же слов предложил мне передать ему если не все дела, то хотя 
бы те, что касались русских войск во Франции. 

Коротким и внушительным было наше с ним объяснение. Он говорил по-русски, а я 
отвечал ему по-французски, подчеркивая этим, что не признаю в нем больше 
русского человека. 

- Удивляюсь, что вы позволяете себе не выполнять моей просьбы. Я бы на вашем 
месте давно покинул бы свой пост,- заявил мне "французский" адмирал. 

- Pardon, amiral, permettez au gnral russe, que je suis de connatre mieux que 
vous ses devoirs. J'ai 1'onneur... (Простите, адмирал, но позвольте мне, 
русскому генералу, лучше вашего знать свои обязанности. Честь имею...) 

Недолго держался у власти Погуляев. Его постепенно заменили военные 
представители Колчака, северного правительства, Юденича и Деникина, с которыми 
"политическое совещание" налаживало непосредственную связь. Засылать их ко мне 
больше никто не пытался. 

* * * 

Во Франции ведущую роль в политике "интервенции" взяло на себя морское 
министерство. Недаром ведь французский флот всегда отличался реакционностью 
офицерских кадров и вольным революционным духом своих команд. 

Им-то, французским морякам, и выпало на долю первыми во Франции поднять Красный 
флаг на своих военных кораблях и не словами, а делом напомнить Клемансо и Фошу