герцогский замок. 

Деньги не пахнут, а местом, где не только деньги, но даже крупнейшие 
промышленные предприятия теряют свое лицо, приобретая и утрачивая свою ценность 
в зависимости от комбинаций искателей наживы, является, как известно, биржа. 
Окружавшие это величественное, построенное архитектором Броньяром в 1808 году 
здание грязненькие кафе бывали в довоенное время набиты мелкими комиссионерами, 
агентами, журналистами. Но времена переменились, и, к немалому моему удивлению, 
как раз в подобном кафе один из моих когда-то шикарных коллег по жокей-клубу 
назначил мне свидание. 

- Извините, но я ведь тут работаю и слежу через своих агентов за движением 
акций,- как бы оправдываясь, объяснял мне мой приятель.- Что вы, между прочим, 
думаете о русских бумагах? Понижение их ведь только временное. Колчак почему-то 
отступил, но все поговаривают, что к Новому году большевики наверно падут. 

В это время через открытые двери кафе с широкой площадки перед зданием биржи 
доносился рев человеческих голосов - именно, не крики, а рев, среди которого 
кое-когда можно было улавливать и русские имена: "Манташев!"... "Мальцев!"... 
"Лианозов!"... 

Шла обычная котировка акций, цены на которые записывались мелом на досках с тем,
 чтобы тут же по выкрикам агентов их можно было изменить. 

- Что вы думаете о нашей бирже? - спросили в 1923 году приглашенного в Париж 
председателя нашей Нижегородской ярмарки Малышева. 

- Частенько мне приходилось бывать на кладбищах,- ответил он,- но никогда я не 
слышал, чтобы покойники могли так громко кричать! 

* * * 

Аппетиты на наши русские богатства росли с приездом их прежних владельцев, один 
за другим пробиравшихся в Париж для пропаганды новой войны на смену 
провалившегося "священного похода против большевиков". 

- Раз русское посольство и русское консульство существуют,- рассуждали они,- 
так и Россия существует. Требуется лишь засвидетельствовать свои священные 
права на собственность, а в этом можно кое-кого и заинтересовать в одном из 
официальных учреждений, а тогда и продать за несколько миллионов свои акции: 
один раз, скажем,- голландцам, другой раз - англичанам... 

Застывшая в конце войны деятельность Маклакова оживлялась с прибытием каждого 
нового русского эмигранта, особливо если он был при деньгах. 

- Мы огганизуемся,- объяснял мне Маклаков,- и подумайте, в нашем "политическом 
совещании" я добился того, что Савинков - отъявленный политический пгеступник - 
тепегь здесь в Пагиже пегвый салонный огатог, согласился заседать гядом с 
Сазоновым! Это ли не успех? Наш пгедседатель, князь Львов, пгосит вас, Алексей 
Алексеевич, непгеменно к нему зайти по кгайне важному и касающемуся вас 
госудагственному делу. 

Бывший председатель Временного правительства оказался сухоньким старичком с 
небольшой козлиной бородкой - одним из тех сереньких людей, про которых просто 
говорят, что они "очень любезны". 

- Хотя по вине большевиков Россия и не допущена к переговорам о заключении 
союзниками мирного договора с Германией... 

- Виноват,- прервал я с первых слов старичка,- какие же могут быть переговоры о 
мире без участия России? 

- Вот именно из этих-то соображений мы и поставили себе задачей защищать 
интересы России всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами,- объяснил 
Львов. Этот защитник России, выкинутый народом за борт истории, пытался 
изображать из себя государственного деятеля, заботящегося об ее интересах, а не 
о собственной шкуре.- Мы, между прочим, предполагаем подать господину Клемансо 
обстоятельный "меморандум", для составления которого привлекаем наших лучших 
специалистов, в том числе и военных. Вы, конечно, не вправе отрицать 
компетентности такого военного эксперта, как генерал Палицын, с которым мы вас 
и просим установить будущую желательную для России государственную границу. 

"Вовлекают они меня под благовидным предлогом в свою политическую игру,
подумалось мне.- Неужели придется опять работать с Палицыным? Положим, эта 
хитрая служивая лиса на авантюру не пойдет! Придется, пожалуй, согласиться. 
Разобраться-то я сумею, а при том невежестве, которое всегда проявляло 
французское министерство иностранных дел в отношении всего, что касалось России,
 вопрос о восточных границах Польши, для нас столь важный, мог, как я опасался, 
получить на парижской мирной конференции самое нелепое разрешение".