* * * 

С выходом России из войны еще более усложнилось положение, в котором находились 
русские военнослужащие во Франции после Октябрьской революции. 

С французской главной квартирой, связь с которой после передачи мне генералом 
Занкевичем своих полномочий поддерживалась только одним из офицеров нашего 
генерального штаба, расстаться было не трудно. 

- Спасибо вам за радушие и гостеприимство,- сказал я на прощание французским 
товарищам. 

Несравненно тяжелее было расписаться в получении от генерала Лохвицкого 
служебного документа, передававшего мне все права по руководству русскими 
бригадами, врученные ему в свою очередь генералом Занкевичем. Пришлось стать 
каким-то козлом отпущения за все грехи, содеянные нашими генералами и 
комиссарами Временного правительства, а сама передача чисто фиктивных 
полномочий по войскам теми, кто всячески дискредитировал меня в глазах солдат, 
звучала попросту злой насмешкой. Да и о каких правах можно было говорить, когда 
французское правительство, изверившись в русском командовании, создало уже к 
тому времени специальную организацию для наших войск с одним из собственных 
престарелых генералов во главе. 

Путем личных переговоров с Клемансо мне удалось добиться освобождения из 
крепости части приговоренных на каторгу солдат - зачинщиков куртинского 
восстания - и выхлопотать смягчение участи наших солдат, отправленных в Африку. 
Отказавшись и воевать, и работать на французском фронте, они уже строили дороги 
под палящим зноем пустыни. Они страдали за то, что не хотели отказаться от 
охватившего их страстного желания вернуться на родину и принять участие в 
революции. Но где бы нашелся в ту пору тот иностранный капитан корабля, который 
дерзнул хотя бы бросить якорь у советских берегов? 

Тотальная подводная война, объявленная Германией союзникам, служила достаточно 
серьезным мотивом для отклонения всех моих ходатайств о предоставлении тоннажа, 
необходимого для отправки в Россию наших бригад. 

Русские дела уже отходили на второй план. Сперва о них боялись даже думать, 
потом стали приглядываться и откладывать в тот долгий ящик, в котором 
оказывались во Франции все дела, способные нарушить мирное житье политических 
дельцов. 

Начавшееся после апрельского наступления 1917 года затишье на Западном фронте в 
связи с переброской с нашего фронта германских дивизий предвещало бурю, которая 
для всех, подобно мне непосвященных в обстановку на фронте, налетела неожиданно.
 

Дело началось в ночь с 23 на 24 марта 1918 года, отмеченную не одним обычным, а 
тремя повторными воздушными налетами на Париж. Грохот канонады сменялся звоном 
церковных колоколов до самого рассвета. 

В семь часов утра я, по обычаю, встал и пошел взять ванну, но едва занес в воду 
ногу, как услышал сильнейший, как мне показалось, разрыв бомбы, потрясший окна 
нашей квартиры на Кэ Бурбон. Сирены, однако, молчали, и мы еще более были 
удивлены, когда ровно в семь часов пятнадцать минут раздался такой же удар, а в 
семь часов тридцать минут - третий, несколько более отдаленный. 

"Неспроста это дело,- подумал я,- немцы всегда верны себе, и подобное 
психическое воздействие принято ими, как подготовка к чему-нибудь серьезному на 
фронте". 

Выйдя с женой на набережную, мы убедились, что не только автомобилей, но даже, 
пешеходов не было видно, хотя воздушной тревоги так и не было объявлено. В это 
солнечное утро Париж замер от продолжавшихся и никому не понятных сильных 
разрывов каких-то неведомых бомб. 

К полудню разрывы стали реже, город принял свой обычный вид, но, отправляясь на 
завтрак, парижане еще долго всматривались в ясное безоблачное небо, стремясь 
разглядеть в нем неведомого врага. 

В моей канцелярии тоже шли суды и пересуды, и все набрасывались на наших 
артиллеристов, неспособных объяснить новый вид бомбардировки города. Мы 
побежали во французское военное министерство, но там только к вечеру удалось 
удостовериться, что найденные в различных районах Парижа осколки принадлежат 
какому-то неведомому артиллерийскому "сверхснаряду", прилетевшему с расстояния 
ста двадцати километров. Так мы познакомились с "Большой Бертой". 

С этой минуты парижские жители разделились на тех, кто не боялся грома войны, и 
на других - спасавшихся от него. У вокзала "д'Орсе", откуда направлялись поезда 
на Бордо, с утра виднелись длинные очереди людей зажиточных, давно забывших